Глава 11. Три смерти.
Фин.
Когда моим родителям было по двадцать лет, у них родились мальчишки-близнецы. Они, знаешь, любили со всеми красками рассказывать нам о том, как это было.
-Лиза, только посмотри! Карие глаза, совсем как мои. – Мужчина сжал руки молодой девушки и прижал к своей груди, нежно целуя в лоб. – Спасибо тебе за них.
Она посмеялась, погладив мужа по щеке.
-И как так вышло? Не было никогда в семье моей близнецов. Их рождение – настоящее чудо, поцелуй Аниры. – Мама повернулась к спящим в одеяле младенцам. Погладила по макушке меня, затем – брата, который сразу же стал ворочаться, но быстро унялся.
-У моего папы есть брат-близнец, мой дядя Иннам. – Мужчина обнял супругу за плечи, в который раз любуясь детьми.
-Вот как? И чего же я еще о вас не знаю, Гарри Фониас? – сказала она шутливо и задорно сжала его за нос.
-Это я не знаю всех твоих секретов, милая. – Он улыбнулся ей.
Я люблю своих родителей. Никогда и никого не смогу полюбить больше, чем их.
Мой папа – знаменитый инженер, прославившийся на всю страну благодаря своим изобретениям и сотрудничеством с ЕСВ. Он не любил большого внимания, именно поэтому мы тихо, но уютно жили на самом краю столицы.
Он любил, я бы даже сказал, обожал охоту. Это было его хобби, к которому он подходил серьезно, всем сердцем. Мы жили недалеко от дикого леса, поэтому отец довольно часто стал брать нас с братом с собой, когда мы подросли.
-Видишь это стадо пухликов, Фин? – прошептал он у самого моего уха, наклоняя голову так, чтобы нас не было видно из-за кустов.
Я завороженно кивнул. Пухлики – милые животные. Они похожи на близнецовых кроликов, только меньше. Их мятная шерстка всегда пушистая, напоминающая пух, небольшие ушки вечно завиваются на краю, а глаза – блестят золотом. Зверята мирно ели бледно-лиловую зелень, смотря будто в никуда.
-Вон тот малыш у них изгой. – Папа указал пальцем на крупного пухлика, слонявшегося поодаль ото всех. – У этих зверят в стаях всегда так. Один или два пухлика будут не приняты по разным причинам. Глупые, слишком маленькие, слишком большие или с обычным родимым пятном на пузе. Этот бедняга глуповат, так еще и больше остальных. Именно его нам и следует поймать, чтобы не мучился в обществе недальновидных сородичей.
Я закрыл рот руками, чтобы не мешать отцу и посмотреть за его действиями. Он взял пухлика на мушку, от усердия поджал губы, и – …
-Папа, папа, смотри какие пуши-и-истые. – Фил уволился на траву и принялся тискать одного из пухликов. Остальные запрыгали от него в разные стороны и скрылись в листве, а бедняга в руках моего брата запищал, хотя его просто держали.
-Фил! –В голосе папы звучали нотки смеха. Никогда он не злился, даже если мы все ему портили.
Отец посмеялся и вышел на полянку, освобождая зверька. Он аккуратно взял его на руки, успокаивающе поглаживая по головке, отчего ушки прижались.
-Не стоит так резко бросаться, особенно на малышей. Они могут и умереть от страха.
-Прости, пухляшик, - жалобно протянул брат и погладил малыша по спинке.
Я медленно встал и подошел к ним, потянув отца за штанину.
-А мы еще посмотрим сегодня на других зверей и растений? – Я похлопал глазами и защурился от света Аниры.
-Конечно. Думаю, мама нас простит за лишний часок охоты, - заговорщически сказал папа, отпуская пухлика и наклоняясь к нам. – Тем более, ей стоит отдохнуть от вас, сорванцы маленькие!
Брат рассмеялся, а я глупо похлопал глазами, когда папа растрепал нам волосы на макушках.
Я обожал ходить в лес. Там дышалось по-другому, все ощущалось живее, красочнее. И эти прогулки с братом и отцом были мне очень дороги. В более осознанном возрасте я даже стал вести дневник, в котором описывал всех животных и растений, которых знал. Это хобби нравилось мне больше, чем охота, расслабляло и приносило удовольствие.
Отец, несмотря на свою занятость, часто проводил с нами время. Он не только водил нас на охоту, но и позволял ходить с ним на встречи. Однажды мне удалось своими глазами увидеть коронацию королевы Катарины!
Но ценнее всего для меня было, когда папа разрешал нам бывать в своем кабинете. Сотни чертежей, документов и записей. Всего этого я не понимал, даже толком прочитать не мог, но интерес – важнее всего.
Я все детство удивлялся, как в моей невысокой и довольно худой маме помещалось так много терпения и любви. Она научила меня почти всему, что я умею сейчас, и я благодарен ей за все. Она – женщина, которой должна быть каждая мать.
-Вот так… Аккуратнее, - шептала мама, пока я сидел на ее коленях и старался научиться зашивать дырки.
Ее теплые руки накрыли мои, помогали вести иголку, не позволяя моим неумелым детским рукам дрожать…
-Ай! – взвизгнул я, когда укололся.
-Что такое?! Братец, тебе больно, а? – Фил сразу поднялся с ковра, словно птица, и отвлекся от игры с нашим домашним питомцем – Хрю. Он уперся руками в подлокотник кресла, смотря то на меня, то на маму.
-Все в порядке, это не смертельно. – Она улыбнулась ласково и погладила Фила по голове, свободную руку положив на мое плечо.
-Бо-о-ольно, - законючил я, держась за кровоточащий палец.
Она стала утешающе гладить и меня, жалея колыбельной, которую ласково мычала над моим ухом. Взяв небольшую тряпочку, мама вытерла кровь.
-Скушай печенье, ты мужественно выдержал рану, - хихикнула она и отпустила меня. – Фил, а ты не хочешь попробовать?
Брат замотал головой так, что она вот-вот да оторвалась бы.
-Не хочу теперь даже трогать эту иголку!
Фил всегда был таким открытым, живым, эмоциональным. Его активность меня поражала, мне казалось, что я устаю, только смотря на него.
В детстве, до школы, мы часто проводили время вместе. То с отцом в лесу, то с мамой и игрушками на коврике. А если они оба были заняты, мы стремглав бежали на улицу.
Фил всегда затягивал нас в какие-то приключения. Ему нравилось фантазировать и придумывать сюжеты, а мне нравилось ему подыгрывать.
-Итак, моя команда! – Брат одной ногой оперся на бочку и гордо поднял палку, служившую мечом. Волосы его были растрепаны, а на глазу красовалась повязка из коричневого листа. – Вы готовы отправиться на поиски сокровищ?!
-Да, капитан! – Я выпрямился и отдал честь. Хрю, снующий рядышком, утробно хрюкнул. На моей голове развивалась спешно сделанная бандана, а по бокам от нас валялись камни с нарисованными лицами.
Да уж, брат часто говорил, что ему нравится играть только со мной, а соседские детишки ему не по душе. А команды из двух человек и одного поросенка быть не может! Вот мы и шли на подобные ухищрения.
-Эй, одноглазый! А с вами можно?! – закричал мальчишка на другой стороне улицы, сложив руки рупором.
Фил обернулся и заметил компанию местных озорников из трех человек, а я посмотрел следом, вновь тупо хлопая глазами.
Брат нахмурился и, когда дети подошли ближе, с подозрением защурился.
-Че надо вам?! – задиристо вскинув подбородок и спрыгнув с бочки в снег, спросил брат.
-А ничего! Поиграть с вами хотим, - ввернул другой мальчик.
-Да-да! Чего заладил сразу, великий сын инжене-е-ера, - передразнил третий, пнув один из камней – члена нашей недокоманды.
-Эй! А ну уходите, завистники тупые! – Фил сделал к ним смелый шаг.
-Вот он, сын Фониаса! Только и умеет, что кулаками махаться. Ни мозгов, ни силы. – Мальчишка хмыкнул.
-Зато Фин какой у нас молчаливый. Ты воды в рот набрал, а? Братца защитить не хочешь? – И внимание всех, кроме Фила, перешло на меня.
Я невольно сделал шаг назад, поджимая руки к груди. Мне было неловко от их злого, пожирающего внимания. Они скалились, найдя жертву, которая не может ответить.
Раздался хлесткий удар о щеку. Мальчишка, сказавший это, упал наземь, а остальные попятились.
-Ты на него не смотри даже, идиот!!! – завопил Фил во все горло и закатал рукава, собираясь отвесить парочку тумаков каждому подошедшему. – Ну! Чего вылупились?! Идите сюда, я каждого из вас ща на лопатки уложу!
Я бездумно ухватил брата за рукав, оттаскивая назад.
-Не надо, - заблеял я, - нам ведь от старших достанется… Пойдем домой.
Фил фыркнул, но пригрозил мальчишкам кулаком.
-Повезло вам сегодня! Только подойдите к нам еще – кости переломаю.
Он пнул камешек и поплелся по дороге, напоследок зыркнув на остепенившихся мальчиков. Я нагнал его, стиснув руку.
-Спасибо, - сказал я и глянул на злого брата.
Тот отмахнулся.
-Придурки они, вот что! Только и умеют, что на слабых кидаться. Сами вон на два года старше.
Я улыбнулся. Иногда мне было стыдно, что Фил вечно вставал на мою защиту. Все-таки я родился на пару часов раньше. Однако, что есть, то есть.
Так и продолжалась моя счастливая жизнь. Мне нравилось готовить с мамой и братом, нравилось ходить на охоту с папой и братом, нравилось играть. С братом.
13 декабря нам исполнилось по семь лет. Уже с наступлением нового года, после фестиваля Красной звезды, мы отправились в школу, как и другие дети. Отец категорически не хотел отдавать нас в школу при замке, самую элитную в стране, хотя мог. Он сам там учился, наша мама там училась, и они знали, что школа эта очень даже хороша. Но они хотели воспитать из нас простых людей, а не отправлять в общество зажиточных детишек.
Так я и не узнал, каково учиться в той школе, но и не думал жаловаться. Там, вместе с Филом, я нашел новых, хороших друзей.
Теперь у меня с братом была целая компания. Эмбер – самая высокая девчонка в классе, нос горбинкой, малиновые волосы короткие, кудрявые, а уши заостренные. Она с родителями мигрировала сюда из другой вселенной. Девочка была улыбчивой, задористой, всегда первой соглашалась на приключения. Лукас – темнокожий мальчишка с черными, глубокими глазами – часто горбился и мямлил, но очень ценил нас, своих друзей. Ему нравилось делать фотографии, он постоянно таскал с собой камеру, нередко фотографировал и нас в том числе.
И Эмили. Она стоит отдельной истории. Эта девочка с длинными светлыми волосами. Глаза ярко-зеленые, кожа бледная, хрупкая, будто фарфоровая, но всегда теплая.
Моя Эмили… Ее голос казался мне ангельским: тихий, ласковый, спокойный. При всем желании ей удалось бы умело читать колыбельные; реснички пышные, цепляющие, губы тонкие, изящно изогнутые. Она любила платья, удобные шорты, журчание реки и теплую погоду. Ей нравилось гулять, но не нравилось бегать. Ее привлекала природа, но она боялась грозы и зверей. Часто забывала, как называется зонтик, и говорила, что постоянно забывает «дождик». В такие моменты я молча улыбался и не возражал ее праву.
Я смотрел на нее всегда. Мне удалось запомнить каждый штрих ее лица, удалось понять ее мимику и привычки. Она – моя первая любовь. Она – первая любовь моего брата.
Мне было интересно, когда наши драки за последнюю конфету переросли в драки за Эмили. Мы впервые стали грызть друг друга, начиная видеть соперников. Но Фил быстро унялся. Он почему-то уступил мне Эмили и отстал от нее, не выражая интереса как к девочке, только как к другу.
Я считал это своей победой.
Однажды, нарвав самых красивых цветов, которые только были у меня в дневнике, я решил подарить их Эмили. Каждый цветочек что-то означал. Например, белокрылая жемчужинка ассоциировалась у меня с ее волосами. Красные язики – ее уже припухлые, такие же красные губы. Зелехвостки напоминали мне ее глаза… Весь этот незатейливый на первый взгляд букет был собран с любовью, я хотел преподнести ей все свое сердце в этом подарке.
И все не решался. Стоял за деревом, пялился, а выходить боялся. Она сидела у лесного ручья и кидала блинчики по воде, да только получалось плохо. Но она не бросала, пробовала снова и снова.
Я вздохнул и, сжав руки, развернулся, чтобы уйти с позором. Да, моего позора никто не видел, но я мог и сам себя осудить за трусость.
-А что ты делаешь? – раздался позади любопытный голосок.
Я пошатнулся и с громким визгом упал, ударившись лбом о землю. Весь подарок помялся под моим весом, но от испуга я вовсе забыл о нем.
-Ты чего?! Я настолько страшная? – Она протянула мне руку и, ухватив за предплечье, помогла встать.
Мои щеки горели от стыда и смущения. Казалось, на моем лице разожгли два больших костра. У меня не получалось и слова ей сказать, будто язык провалился в горло.
-А… - лишь получилось у меня.
Эмили хлопала своими глазами, как два диоптаза, а руки спрятала за спиной. Встав на цыпочки, девочка заглянула за мое плечо, обнаружив горе-букет.
-Это ты принес? – восхитилась она и поспешила поднять цветы, с нежностью отряхивая. – Они такие красивые, Фин…
Я закрыл лицо руками и опустил голову, подавляя смущение. Как это глупо! Мне хотелось подарить ей букет в красивом месте, у реки, а сейчас я, красный и взъерошенный, стою и не могу выдавить из себя даже слова.
-Ты хотел отдать их мне? – Девочка провела носком по земле, приподнимая уголки губ.
Я лишь кивнул, оперевшись спиной о ствол какого-то дерева. Эмили засветилась, вдыхая аромат букета.
-Ты такая же красивая, как эти цветы! – выпалил я, смотря в землю.
Она вопросительно склонила голову, а я вдруг почувствовал колющие мурашки и быстро поднял на нее взгляд.
-То есть, они помятые, да… Я не хотел сказать, что ты тоже мятая! Просто… Они были красивые, точнее, и сейчас красивые, ты тоже и сейчас…
Каков дурак! Хуже уже и не будет.
Я все же запищал от стыда, пряча лицо и сползая на землю.
Эмили не сдержалась и расхохоталась, да так громко, что птицы сверху сорвались с веток, недовольно крича.
-Эй! Ну что смешного, Эми?! – Я надулся, чувствуя себя еще глупее.
-Ты такой милый и смешной сейчас, видел бы!!!
Я поджимал губы, пялясь на нее. Глаза девочки зажмурились от смеха, кожа разгладилась, а мягкие губы расплылись в улыбке. Она смеялась звонко и заливисто, лаская уши. Ее смех веселил и будто целовал.
-Прости меня! Я ведь не со зла. – Она присела рядом со мной на корточки, заглядывая в глаза и прижимая букет к груди.
Я, словно под гипнозом, не мог оторвать от нее взгляда. Казалось, будто я смотрю на нее вечность, погружаюсь в зеленую пучину радужки.
Вдруг я почувствовал что-то теплое на своей щеке. Очнувшись от собственных мыслей, я понял, что это губы Эмили коснулись моей щеки…
Сердце пропустило удар. Никогда еще маленький я не был так счастлив. Я застыл, неосознанно прекращая даже дышать.
-Спасибо за подарок, - прошептала она через пару секунд, отстранившись. – Мне еще никто такого не дарил.
Девочка захотела встать, но я, сам не осознавая, ухватил ее за тонкое запястье.
-Ты нравишься… - горячо выдал я на выдохе, но закончил уже шепотом: - мне…
Эмили вскинула брови, еще больше походя на милую куколку. Через секунду ее щечки залились румянцем, и она улыбнулась.
-А ты мне тоже… - пробубнила она весело.
Я хорошо помню, как до самого заката мы гуляли по лесу. Шли не спеша, мне удалось рассказать ей о многих видах растений, животных, обитающих в этом лесу, а Эмили слушала меня внимательного, хоть многого и не понимала.
Я думал, что это – точно лучший день в моей жизни.
Через полгода после моего «откровения» в нашей семье случилось пополнение. Нам с братом было по десять, и мы бегали, как сумасшедшие, вокруг нашей сестренки Дженис.
-Мама, мама! А она спит? Уснула же??? – Фил держался за края колыбели, покачиваясь с пятки на носок.
-Дурак! Если будешь так орать, она точно проснется, - прошептал я и отвесил брату подзатыльник.
Мама выглядела измотанной и даже тревожной. Она еще не успела отойти от родов, папа помочь не мог, а справляться с двумя мальчишками приходилось. Я помню ее усталую улыбку, растрепанные из-за редкого расчесывания волосы, морщинистые и потухшие, но все еще добрые, искренние глаза. Одной рукой мама мягко разняла нас, а другой едва качнула люльку со спящей малышкой.
-Да, она заснула… - тихо ответила мама на вопрос брата.
Флюша, висящая над нами, тоже перестала трещать, лишь иногда сонно выдыхая и прикрывая большие глаза, но не прекращая светиться.
-Мама, у сестренки такие глаза красивые, прямо как у тебя! Светлые, белые почти – Фил тоже перешел на шепот, по-детски улыбаясь.
Она улыбнулась и зарылась пятерней в волосы сына, а тот довольно зажмурился.
-А волосы у нее тоже будут светлые, не как у нас? – Я несколько раз хлопнул глазами, смотря на Дженис.
-Конечно. А то вы у меня, озорники, копии отца. – Мама посмеялась.
И была права, хоть и шутила. Дженис была настоящей красавицей. Длинные пушистые волосы, такие светлые, что иногда, под лучами солнца, напоминали чисто-белый цвет. Глаза и впрямь – только что выпавший снег, немного светлее, чем у мамы.
Все мы любили ее и называли «малышкой Джени». Она была обычной девочкой, такой же обычной, как и все остальные девочки. Смеялась, дурачилась, не успевая как следует познать жизнь.
По окончанию уроков мы с братом убегали гулять. После рождения сестры решили, что будем брать ее в наши приключения, однако родители часто запрещали, говоря, что она еще маленькая для наших игр. Так-то они были правы, в активных и даже опасных приключениях она рисковала пораниться. Но пыл Фила было не остановить.
-Вот подрастет, точно воспитаем в ней бойца! А пока будем защищать. Да, братец?
И я кивал, соглашаясь с ним во всем.
Жизнь продолжала меня радовать. Все было идеально: утро я приятно провожу с семьей, днем общаюсь с друзьями и учусь в школе, что доставляло мне удовольствие, а вечером убегаю с братом ближе к лесу.
Наверное, важно будет сделать акцент на школе. Она была важным этапом в моей жизни и в этой истории. Учиться мне нравилось, это пробуждало во мне интерес. Я старался поспевать за программой всех предметов, но особенно сильно меня привлекала биология. Природа мила мне, а наш учитель – полноватый усатый профессор в очках с круглой оправой – настоящее золото, с которым я часто болтал во внеурочное время.
Мой брат, однако, учился лучше меня в младшей школе. Ему нравилась и наука, и спорт. В соревнованиях он неумолимо получал только первые места. Да, Фил был хорош, он точно оправдывал свою фамилию. Фониасы всегда на коне. Дедушка – стольничий, папа – знаменитый инженер, а один из сыновей – круглый отличник, явно метивший далеко.
Меня ничуть не ущемляли его успехи в первых классах. Спорт мне не давался, а в науках я был неплох. Мне не хватало времени для освоения материала, поэтому я получал отметки «хорошо», «удовлетворительно» или «старайся». Даже биология, которую я выделал больше других предметов, давалась мне с трудом.
Я испытывал за брата гордость. Поддерживал его перед соревнованиями, хвастался тем, что дружу с ним каждому встречному.
-Как ты? – жалобно протянул я и положил Филу руку на плечо.
-Я так волнуюсь, братишка! – Он нервно стиснул собственные пальцы. – Это мой первый выход на сцену вне школы…
Мы стояли с ним за кулисами. Мой брат участвовал в городских соревнованиях между школами, включая даже академию при замке. Он взял первое место, и сейчас призерам было необходимо выйти на сцену, чтобы получить свои медали и грамоты. Мы всей семьей гордились Филом, он смог одолеть даже мальчишек, старше его на год или два. Городские соревнования серьезны, и волнение – норма.
Я смотрел на него с сожалением, а после крепко обнял, стискивая рубашку на спине. Фил робко всхлипнул носом, вздернув его, и пискляво ткнулся в мое плечо.
-Не реви, ну! Где твой боевой дух? – Почему-то его «боевой дух» сейчас передался мне. – Ты же смелый. Столько придурков на лопатки уложил, обогнал и превзошел, чтобы оказаться на этой сцене! Так расправь плечи, выпрями спину и выйди. Докажи всем, что ты заслужил золото. Покажи оскал, который победил противников.
Я почувствовал, как он улыбнулся в мое плечо. Это согрело мою душу, и я ощутил облегчение.
-Ты прав…
Фил не спешил отстраняться, но и я тоже оставался на месте. Тепло его тела стало привычным, мне думалось, что станет холодно, когда он отстраниться. Отдаленно мы слышали, как ведущий поочередно вызывает награжденных на сцену. Имя… Приз… Аплодисменты. На своей груди я ощущал стук сердца брата. Вначале оно билось бешено, тревожно, но с каждой минутой его размеренность возвращалась. Тук-тук… Тук-тук…
С самого рождения я ненавидел этот звук – биение сердца. Это вызывало у меня очень неприятное ощущение, хотелось начать изворачиваться, закрыть уши – что угодно, лишь бы не слышать. Даже к груди матери я прижимался так, чтобы не чувствовать всем телом ее биение. Но сейчас я не слышу в себе той самой тревоги. Сейчас этот звук успокаивает.
-И наконец – звезда этих соревнований… - послышалось на сцене.
Фил вздрогнул, а я нехотя отстранился и сжал его плечи, уверенно смотря в глаза.
-Покажи им всем. Покажи победителя Фила Фониаса. И смотри только на нас, мы будем поддерживать тебя так громко, чтобы ты ничего не боялся. Хорошо?
Он закивал, а ведущий продолжил:
-Настал момент, когда мы готовы объявить победителя городских спортивных соревнований «Лучше всех». Давайте же поприветствуем его громкими аплодисментами. На сцену приглашается Фил Фониас. Встречайте!
Зал взорвался: люди хлопали, свистели, скандировали имя победителя.
Фил! Фил! Фил! Фил!
Мальчишка сначала сжался, но вздохнул и повернулся лицом к выходу.
Я развернулся, чтобы успеть вернуться в зал, но меня вдруг окликнули.
-Фин!
Я обернулся, и меня сходу ослепила широкая улыбка брата. Его щека сверкнула слезой.
-Спасибо тебе, братишка! Я навсегда запомню твои слова, обещаю! Ты мне очень помог.
Я глупо улыбнулся ему во все тридцать два зуба, а когда он снова отвернулся, пулей метнулся в зал.
В такой толпе мне не удалось отыскать родителей. Я вытянул шею и принялся крутить головой, но, когда брату вручили медаль и дали микрофон, я махнул рукой и остался там, где стоял, внимая речь брата. Фил и правда выглядел уверенным, довольным и крайне счастливым. Он улыбчиво болтал о своих благодарностях, а я чувствовал, как гордость бежит по моим венам от самой груди.
Брат гордо поднял медаль, точно добычу, и все снова принялись свистеть и хлопать. Я не остался в стороне: мои ладони неумолимо покраснели и заболели, но я аплодировал с таким усердием, с каким только мог. В моих глазах отражалось сияние брата, я и сам сиял вместе с ним.
Чья-то тощая рука легла на мое плечо, даже полностью не помещаясь на нем. Я вскинул голову и, обнаружив директрису своей школы, задрожал от холодного пота, скатившегося по спине.
Эта женщина пугала многих. Она казалось такой старой из-за обвисшей кожи, которую будто натянули на ее дряхлые кости. Ее губы всегда приподняты в каком-то презрении, отчего две глубокие полосы морщин появлялись у носа. Глазные яблоки этой бестии вот-вот да упали бы в череп. Сегодня на ней зеленое платье с открытой, костлявой спиной, легкая шаль на плечах и яркий, блестящий макияж.
Она молча смотрела на сцену как-то бесстрастно, хотя лицо ее, как и обычно, выражало недовольство. Причмокивание ее губ меня раздражало.
-Здравствуйте, госпожа директриса, - выдавил я из себя, предварительно сглотнув вязкую слюну.
-Здравствуй-здравствуй, Фониас младший, - утробно протянула она, сжимая мое плечо.
Я не смел опустить глаз, хотя очень этого хотел.
-Твой брат – гордость семьи, не так ли? Глядя на него, знаешь, что семья Фониас в хороших руках…
-Да, госпожа директриса. – Этот разговор пугал меня.
-Позволь мне поинтересоваться, дорогой Фин, чему ты так радуешься?
Я замялся, а горло мое стало першить. Что за вопрос такой?
-Это… Это мой брат, я люблю его, поэтому искренне рад. – Голос мой с каждым словом затихал, и глаза я был не в силах держать на ней, потому стыдливо опустил голову, сминая пальцы.
Она сделала паузу, и только ее я слышал в ликующей толпе.
-А почему тебя нет на этой сцене? Почему не ты горделиво поднимаешь медаль?
Женщина напоминала мне хищника. Слова ее медленно растекались в ушной раковине, обжигали, и при этом она лишь спрашивала, стараясь загнать в тупик.
Я вновь посмотрел на нее.
-Отвечай на мой вопрос. – Ее приказной тон напоминал раскат грома.
-Я…
-Ты не должен стоять тут и хлопать, как последний шут. Ты должен злиться, рвать и метать, плакать от несправедливости и чувствовать, как твои силы растут для новых, больших свершений. Злость – верный слуга, твое топливо для того, чтобы действовать.
Кончики пальцев стали дрожать, а ладошки вспотели. Она возвышалась надо мной, и мне думалось, что вот-вот она проглотит меня целиком.
-Ты должен стараться обойти его. Только посмотри на это: один сын Гарри Фониаса во всю получает награды, едва ему исполнилось одиннадцать лет, учиться на «отлично» и даже опережает программу, а другой…
Она издала смешок, сдерживая страшный смех.
-А в другом видят позор. Чего только стоит второй сын? Вечно блеет, шмыгает, не может и пятидесяти метров пробежать, не запыхавшись. И в учебе он не силен. Разве это Фониас? Разве это – сын Гарри?
Эта женщина насмехалась. Она – семя зла в моей детской душе, она – первый корень тревог и сомнений, она – чувство, заменившее собой гордость.
Я мог только молчать, нервно сжимая кулаки.
-Фил талантлив и одарен. В нем есть боевой дух, а потому все, даже твои родители, возлагают на него большие надежды. Он сможет стать копией отца, станет будущем вашей семьи.
Она говорила все это, бесчувственно разглядывая сцену. Но вот ее взгляд вцепился в меня, обездвижив одним ударом.
-А тебе сначала бы до брата дотянуться… А о достижениях отца пока даже думать не стоит.
Холодная рука коснулась моих волос. Я увидел на ее лице усмешку, а после – лишь оголенную спину.
Стала бы она говорить все это, зная, что зародит во мне ненависть? Ненависть к нему. Ненависть к себе.
После этого разговора то ли мир негласно сошел с ума, то ли я наконец открыл глаза. Каждый день я слышал одно и то же:
«Разве ты не Фониас? Поучись у брата!»
«Фил ведь смог сдать лучше всех в классе, почему же ты – нет?»
«Родились одинаковыми, а весь талант достался Филу…»
«Гарри и Лиза так верят в сына. Другой ребенок? А, Фин… Бездельник сплошной.»
«Почему он лучше тебя?»
Почему он? Почему лучше? Почему меня?!
Иногда мне снился сон. Фил смеялся в нем так злобно, так страшно и громко. И слова взрослых повторял уже он:
-Почему я лучше тебя? Почему ты бездарен, братец?! Родители в тебя не верят. Никто не верит. Я тоже больше не верю.
Я давился слезами. Истошный крик рвался из горла, но получался лишь немой вой, от которого дрожало все тело. Мне казалось, что брат теперь тоже считает, что я слаб. А я так этого боялся! Все те слова будто говорил он, а не все остальные…
-Братец, смотри! Смотри-ка, а! – Фил вприпрыжку вбежал в гостиную, размахивая блестящим от света флюши кубком. – Первое место. Я так рад!
Я знал, что он лыбится, быстро дыша от эмоций через приоткрытый рот.
Я не повернулся к нему. Застыл, опустив голову и сгорбившись.
-А у тебя что? Прости, был так взволнован, что совсем не услышал твое имя! После награждения вообще не нашел тебя, ты ушел?
Мой кулак задрожал, побледнев от силы, с которой я стискивал медаль.
Второе место. Это мой самый лучший результат за все двенадцать лет жизни. Но я и подумать не мог, какое горькое чувство на языке вызывает это злосчастная медаль! Второе место – худшее, что можно получить.
-Да когда ж ты подавишься хотя бы одним из своих кубков… - прошипел я сквозь зубы. – Уже места в доме для них нет.
Я так и не увидел брата в тот день. Резко обернувшись к нему, моя рука сама вырвала приз. Кубок ударился о пол, а я умчался прочь из комнаты.
И так было каждый раз. С каждым годом я все больше, все агрессивнее старался достичь дна этого «болота». Пучины чужих слов, которые лились каждый день в мои уши. Как сильно влияет общество, и как сильно и легко взрослые способны ломать детей.
Я стал ненавидеть его. Не их, а брата. Мне казалось, что он – причина всех моих проблем, причина каждого слова общества. И если только его не будет, это прекратиться.
Я чувствовал гнев, бегущий по венам, ощущал вздувшиеся жилки на висках и руках. Я смотрел исподлобья на сцену, видел только Фила, а оттого неровно дышал. Он – звезда, я – тень звезды. И ведь он точно думал так же! Точно думал так же, как и все остальные, что я – его худшая версия.
С тех двенадцати лет я перестал смотреть в его глаза. Я боялся увидеть в них насмешку. Мне приходилось избегать Фила, его награждений и даже наших прогулок.
Мне было страшно. Говорить с ним, видеть его, слушать… Я боялся увидеть не брата, а обидчика.
Была ли это ненависть? Страх – и есть обратная сторона сокрушающей злобы. Я видел только злость, игнорировал страх, но еще больше заглушал в себе другое чувство…
Оно не было чем-то конкретным. Эта тревога, печаль, сопротивление, неспособность поверить в то, что я пришел к этому. Я жалел о том, что никак не могу поднять голову и заглянуть в его глаза. Увижу ли я там все, чего боялся?
И вот нам уже четырнадцать лет. Именно здесь случился настоящий крах, все пришло к точке невозврата. «Переворот веры» - именно так позже назовут это событие.
Вот я стою у окна. Мой взгляд пуст, словно я умер неделю назад. Я неподвижен, моя рука касается холодного стекла. Со стороны кажется, что я бездумно смотрю в окно, что все в порядке.
Но папа спешно собирает вещи, планируя скрыться на время под землей, а Фил прижимает плачущую сестренку, забиваясь в угол комнаты с таким осознанным и тревожным видом, с такой серьезностью и решимостью, которой я никогда не видел.
А мамы все нет… Еще утром она покинула дом, сказав, что планирует погадать на улочках несколько часов у самого центра.
Центр – жерло событий.
Дом пошел дрожью, послышался разрушительный рев мощного оружия, и крошка посыпалась с потолка. Бедная флюша зажмурилась, пока ее клетка качалась из стороны в сторону.
Мой взгляд острыми зубами впился в улицу, походящую на истинный ад. Я видел полудюжину трупов, моих соседей… Я слышал такой истошный вопль, который не пожелал бы услышать никому. Это чья-то мама. Она прижимала ко вздымающейся от страха груди сверток с мертвым младенцем. Из ее головы лилась кровь, уже испачкав и одежду, и жадную на смерть студеную землю. Я видел, как огонь ее жизни стремительно гас, и видел, как закатились ее глаза перед тем, как упасть в снег замертво.
Только что я видел смерть.
Мои конечности дрожали так, будто меня схватила судорога. Зуб на зуб не попадал, а щеки онемели, не чувствуя ледяных слез.
Мне вдруг захотелось убежать. Скрыться. Это настойчивое чувство, эта назойливая мысль зародилась во мне, застряла и разгорелась сильнее, собираясь остаться на долгие годы и пожинать плоды моего горя, пока я не дойду до предела и не совершу что-то поистине ужасное. Я не хотел видеть этот нескончаемый кошмар, мне хотелось заткнуть глаза и уши, зарыться в самое жерло Сибрии, лишь бы не видеть этого.
Рвотный ком застыл в горле. Я еще не знал, что стало причиной восстания, но знал, что этот человек не знает пощады. Я уже ненавидел его.
-Фин! – послышалось за моей спиной чье-то хриплое блеяние.
Я не мог заставить себя обернуться.
Чья-то разгоряченная ладонь обхватила мою дрожащую руку, потянув за собой. Я все еще трясся, все еще чувствовал зловонное дыхание смерти и холод умерших за окном. Кажется, я посинел и начал задыхаться…
-Все хорошо, братишка… - слышу я горячий шепот у самого уха.
Я чувствую теплые объятия, слышу всхлипы сестры, которую Фил обнимал вместе со мной.
Я не видел его лица, но знал, что сейчас он тоже плачет. Я ластился к его горячим, родным прикосновениям, словно замерзшая животинка. Невольно мои руки сжали его кисти от отчаяния и боли, от страха отпустить его.
Слезы начали скатываться по щекам градом. Почему-то от этого контраста ужаса и нежных объятий я заревел с новой силой.
Мой вой заставил тело биться в агонии, но уже через пару секунд Фил бережно закрыл мне рот. Кончики его пальцев холодны от страха.
-Тише… Фин, я знаю, что ты увидел. Не кричи… Нас заметят.
Я зажмурился. Мои глаза ныли от бесконечных слез. Когда Фил медленно убрал руку, я принялся судорожно пытаться сказать хоть что-нибудь внятное, с нечеловеческой жадностью глотая воздух ртом и давясь им же.
-М-мама… Мама-а-а!!!
Я вцепился в свои волосы и заревел вновь, а Фил прижал меня ближе. Дженис заплакала в унисон. Мне было так стыдно. Вместо того, чтобы мужественно успокаивать сестру или помогать отцу, я скрючиваюсь в истерике перед братом и малышкой Джени.
-Она вернется, я вам обещаю! Мама вот-вот придет, - дрожащим голосом затараторил Фил, стараясь облегчить и наши, и свои страдания.
Спасибо, братец… Спасибо за то, что был рядом.
Это была первая смерть, которую мы увидели вместе.
И Фил сдержал обещание: мама вернулась. Такая же измотанная, страдающая, как и мы. Я знал, что она видела большее, чем все жители вместе взятые, пока была в самом центре событий.
Прошло два года. Я бы даже сказал, что эти года пролетели мимо меня. Я был не здесь, я лишь слушал голос, что с каждым днем говорил только громче: «Беги. Беги, Фин, и никакие проблемы там тебя не достанут. Стань свободной птицей!»
Я бездумно слушал его, но не действовал, слоняясь по дому так, словно душа, готовящаяся сгинуть в Небытие.
Я даже не вспомню, что творилось в нашей семье. Все как в тумане. Я слышал так, будто погрузился на дно океана, а видел так, будто на моих глазах пелена.
Генри, тот, кто стал новым Вождем, принялся менять все резко и без сожалений. Наша страна с каждым часом вяла, напоминая цветок, чьи хозяева умерли. Некому больше его поливать.
Мы все еще ходили в школу, но на уроках все молчали, думая о своем. Мы будто бесконечно, каждый день молча оплакивали покинувшую нас беззаботную жизнь. И даже моя дорогая Эмили была не в силах помочь мне. Ее родители погибли в тот роковой день, и она совсем опустела. Мое сердце сжималось, когда я видел ее и понимал, что не смогу облегчить ее страдания. Я делал все, что было в моих небольших силах. Я молча гладил ее руку, плечо и щеку, понимая, что ей не нужны слова. Я так же без слов проводил все время с ней, лишь бы она поняла, что не одна в такой ситуации. Я ходил хвостом, а она не замечала меня, полностью уйдя в свои страшные мысли. Но я знал, что в компании со мной ей лучше: иногда она едва сжимала мои пальцы, выражая благодарность.
Эмбер уехала с семьей. Мы не знали, куда именно, она не успела попрощаться. Лукас вовсе пропал. Умер он или тоже сбежал с семьей – неизвестно.
Еды не хватало катастрофически. Кто-то голодал, кто-то, имея возможность, охотился в лесу, пока это было возможно, а кто-то… поедал. Всех. Больных, детей, родных и друзей… От безумия и голода они отрывали конечности своих близких и впивались в них с таким звериным рычанием и скулежом, что из раза в раз меня выворачивало. А следом их мозги оказывались на снегу, ведь очередной патрульный ключер замечал беспредел… Так и оставались на земле лежать ополоумевший сын-каннибал с чужой рукой в зубах и его душенька-мать, готовая отдать всю себя ради здоровья родного ребенка.
Голос рвался из моего нутра. Слезы замерзали на пустых глазах.
Я боялся обезумить. Боялся однажды впиться зубами в горло матери, сестры или брата. Я знал, что они меня не остановят, и надеялся, что отец убьет меня на месте, как убивал зверей на охоте, не позволив такому произойти.
Мужская часть нашей семьи, включая меня, регулярно и посменно ходили на охоту в лес, стараясь не напороться на солдат. Конечно, охота запрещена, особенно когда у Вождя на лес другие планы.
Папа и Фил убивали добрую часть животных, которых встречали, всегда возвращаясь с десятью килограммами мяса. Правда, с каждым месяцем добычи было все меньше.
Я же всегда приходил с клетками. В них в основном попадали мелкие травоядные зверьки, те же пухлики слепо бежали на свою смерть.
Мне на хватало духа убить их. Я видел перед собой мертвые, белесые глаза той матери, упавшей на своего же ребенка и явно сломав ему шею. Впрочем, ему все равно, он умер раньше нее.
Именно поэтому я приносил живых зверей. Мне было стыдно, ведь моя добыча в разы меньше, еще и отцу лишняя работа – убийство. Можно ли называть это преступление работой?
Вот и в очередной вечер, такой же очередной, как и все другие вечера, я вернулся домой. За спиной на ремнях у меня висели небольшие клетки с птицами, а в руках – две побольше, но уже с несколькими травоядными.
-Я вернулся, - с хрипотцой оповестил я, ставя добычу на пол.
Первым в уши врезалось рыдание. Отчаянное, безнадежное и душераздирающее. Мама плакала так, словно только сейчас осознала что-то. Никогда в жизни я не слышал такого…
На шее я почувствовал холод, и он вдруг пополз по всему телу. Страх.
Я боялся сделать и шагу дальше. Мои ноги застряли в какой-то пучине. Я понимал, что когда увижу то, что за этим углом…
Я умру.
Сделав глубокий и дрожащий вдох, я рванул с места, не оборачиваясь. Картина меня ужаснула, но тогда я даже не знал, что это лишь ее часть: моя мама сидела на коленях у самого порога в большую комнату и ревела, как умалишенная. Она задыхалась, дрожала, как перед смертью, и даже истерично смеялась, но продолжала плакать со страшным ревом.
Папа сидел на корточках рядом. Он утешающе обнимал ее за плечи, но лицо его было белее снега. Рот приоткрыт, а глаза распахнуты, как у мертвеца. Если бы он лежал, я бы подумал, что отец давно умер.
-Что произошло?! Что!!! – взвился я, присев рядом.
А вот и незамеченная мной ранее оставшаяся часть ужасающей картины. Нет, даже не так… Это и есть вся картина, а родители с моим страшно удивленным лицом – лишь фон. Как бы называлось это полотно? О-о-о, я знаю. Автопортрет только что появившегося на свет душегуба: «Первое убийство».
Фил дышал, как бешеная собака и прижимал левой рукой к груди тряпичное тело мертвой малышки Джени. Она обмякла и запрокинула голову назад, выглядя точно так же, как и отец. Рот так же приоткрыт, но она уже не дышит. Глаза закатились, а алая полоса на шее не прекращала пачкать пол.
Он держал чертов нож в своей правой руке.
Это была вторая смерть, которую мы увидели вместе.
С того дня наша Дженис ни разу не улыбнулась нам, как делала это раньше. Она не смогла пойти в школу, не смогла вкусить сладкий плод жизни, погибнув в свои шесть лет. Успела ли она понять, что ее убил старший брат? Знала ли она вообще, что такое смерть?
Я ненавидел себя за две вещи. Первое – я не вернулся вовремя. Возможно, если бы я не медлил с ловушками и просто убивал животных, мне удалось бы предотвратить первое убийство брата. Какое тут может быть возможно? Второе – я никак не мог вспомнить, когда в последний раз видел Дженис живой. Что я сказал ей? Какие слова она сказала мне в последний раз? Я обнял ее? Она улыбнулась мне? Хотелось расцарапать свое лицо! Почему я не мог вспомнить?! Хуже этого чувства нет, когда не можешь вспомнить последнюю встречу с дорогим человеком, которого больше никогда и не встретишь. Я видел ее лишь тогда, когда мама уносила ее, чтобы похоронить на заднем дворе. Что же чувствует мать, когда хоронит своего же ребенка?
Что же до Фила? Без толку. Все расспросы ничем не заканчивались. Родители пробовали мягко, пробовали строго, папа однажды впервые накричал на него… Но все заканчивалось истерикой. Одно упоминание ее имени или образа вызывало у брата рев. Такой сильный, что он почти терял сознание.
Я лишь стоял поодаль и каждый раз наблюдал. Мне не хотелось утешать его, как это делала мама, не хотелось обнять. Мне было противно от мысли, что я могу коснуться убийцы. Я испачкаюсь и словно никогда не отмоюсь от этой грязи. И как только мама обнимала его каждый раз?! Смотрела в глаза, говорила с ним! Будто не он лишил жизни ее дочь.
Вскоре они сдались. Фил уже худел и серел на глазах от бесконечных попыток узнать, что же произошло в тот день.
Я и не пытался. Вначале я задавался вопросами: «Почему он сделал это? Он сошел с ума? Неужели он никогда не любил Дженис?». Но после я нашел ответ для самого себя: «Потому что он убийца».
Вот только я не хотел видеть в нем такового. Я вспоминал все наше детство и не понимал, как Фил пришел к такому. Я снова, как и в двенадцать лет, ощутил в глубине души, на дне мыслей странное чувство. Я не верил, что Фил мог убить ее. Или не хотел верить.
Вновь я выстроил образ. Я видел не жертву, каким пытался казаться брат, а хладнокровную тварь. Я был уверен, что он не остановится на этом. И не ошибался.
С тех пор Фил закрылся в комнате. Он перестал ходить в школу, даже на кухню выходил раз в несколько дней. Мы почти не пересекались, но я и не хотел этого. Я продолжал тонуть в своих мыслях, а их у меня осталось всего две: «Ненавижу брата» и «Беги».
Еще тогда между нами появилась стена высотой в метра два. Я сам выстроил ее, выкладывая каждый камень, чтобы не иметь возможности увидеть его даже на цыпочках. На своей стороне стены я нарисовал своего Фила. То, как я его вижу. И с каждым днем я был только увереннее в том, что этот рисунок – и есть мой брат.
Смерть Дженис и падение Фила в моих глазах послужили толчком к действию. Как и считала та директриса: злость – мое топливо. И была права. Я стал учиться усерднее, и начал преуспевать не только в науках, но и в бое. Теперь Фил, жалкий, гниющий в своей грязной комнате, с кровью на руках, - моя тень. Теперь замечают меня, а не его.
Я делал все это ради погибшей Дженис. Я хотел отомстить за нее. Вот только тогда я и не думал, что однажды я дойду до желания убить брата. Я презираю убийц, но сам однажды решу сохранить свое первое убийство для него.
Вот мне уже девятнадцать лет. Жизнь в Сибрии продолжала рассеиваться, но были и хорошие моменты. Например, я отлично закончил школу и по-настоящему гордился этим, ведь мои итоговые оценки были превосходными. Не идеальными, но хорошими. Эмили ушла, не закончив последний год, однако ей стало намного лучше. Я заметил в ней сильные перемены: до восстания она часто улыбалась, была хоть и не громкой, но очень эмоциональной. После смерти родителей она восстановилась, но шрамы не исчезают. Эмили посерела, волосы стали сухими и ломкими, а круги под глазами стали ее лучшими друзьями. Пестрые платья обратились серым бесформенным мешком. Но я любил ее так же сильно, как и десять лет назад. После окончания школы мы стали видеться только чаще, она каждую прогулку одаривала меня светлой, хоть и усталой улыбкой. Меня смущали лишь ее редкие странные фразы… Даже не смущали, а, скорее, пугали.
-Ах, Фин… слышал бы ты, как сейчас бьется мое сердце… - сказала она как-то раз, когда мы решили погулять в глубине леса.
Мне там нравилось. Что может быть лучше? Мой любимый лес и моя любимая Эмили. Но только она сказала это, я понял, что ее снова терзают мысли. Каждую нашу встречу она звучала пугающе, хотя раньше ее голос меня ласкал. Я напрягся и поджал губы.
-Так сильно стучит, что кажется, будто и не доживу я… - продолжала она.
-Что ты такое говоришь?
Она прикрыла потемневшие с возрастом глаза и, взявшись за сердце, вновь начала:
-Мне кажется, что я вот-вот умру. Я не успею выйти из этого леса, так и упаду в объятия мягкой травы… Как это сладко звучит. Смерть – вечный сон и покой, а мне так его не хватает. Мне часто думается, что я скоро умру. Просыпаюсь утром и говорю: сегодня точно что-то случится. Но не случается… Вот и сейчас это чувство.
-Эмили, я… - Голос дрогнул.
-Я хочу погрузиться в сладкий и долгий сон. Надеюсь, что смерть не будет меня пугать в последние минуты. Хочу закрыть глаза и…
Я вдруг сжал ее кисти, заставляя замолчать.
-Прошу, не говори такое! Ты пугаешь меня, Эмили. Это ведь все глупости. Просто не думай, и все пройдет! – горячо заговорил я. И говорил так каждый раз, игнорируя ее желания излить душу…
Ее вечно что-то терзало злой кошкой. Она из раза в раз хотела открыться, но я думал, что если просто игнорировать эти ужасные мысли, то все пройдет.
Ведь я игнорирую голос.
Эмили печально опустила глаза, но через пару секунд улыбнулась мне, повернув тему разговора в другое русло и зашагав дальше.
С родителями тоже все было хорошо. Смерть Дженис только сблизила нас, и мы стали держаться вместе, противостоя невзгодам.
А Фил продолжал сидеть в комнате. Один.
Но мне было все равно. Я забыл о нем так же, как забывал и о голосе. Ведь несмотря на ужасы ведения власти нового Вождя, у меня все хорошо. Родители здоровы, есть любимая девушка и отличные знания. Я мечтал вытащить всех нас из этого ада, примкнуть к мигрантам, которых стало в разы больше после Переворота веры.
Я уже почти нашел решение всех проблем. Устроился работать помощником в мастерской одного механика, который занимался изготовлением протезов, да и не только обычных, но и для боя. Я копил, чтобы на эти деньги сбежать из вселенной. Не у всех жителей есть доступ к астрогену, поэтому беглецы платят немаленькую сумму людям с доступом к порталам, чтобы безопасно удрать. Такая услуга стоила около ста руби! Одна моя зарплата ровнялась лишь десяти этим бумажкам. Оставалось потерпеть совсем немного, но…
-Слыхал новости? – вздохнул механик по имени Отти, который и владел лавкой «Мастерская доброго Отти», и снял тонюсенькую шапку с большой губулинской башки.
Я уже собирался закрыть мастерскую и побежать на ночное свидание с Эмили. Мне хотелось показать ей, как красиво в ночи переливаются редкие насекомые. Какие цвета там только не встретить! Настроение было задористым, взбудораженным.
-Нет! А что такое? Надеюсь, этот Генри подох с концами. – Я рассмеялся, протирая стол. – С меня тогда кружка Тенси!*
*Тенси – дешевый легкий алкогольный напиток, имеющий популярность в Сибрии.
-Как бы сказать, - старик смочил губы и поправил очки. – Знаменитый инженер Гарри Фониас со своей супругой… разбились на картиле*… Буквально несколько часов тому назад. Предполагается, их транспорт подорвали, картиль-то сгорел, а они… вместе с ним.
Он сжал шапочку у груди и смотрел на меня виновато, будто сам был причастен к трагедии.
Флакон на столе, который я протирал, вдруг упал и разлетелся во все стороны. Пальцы онемели, а горло передавило из-за напряжения. Я поднял на механика глаза так медленно, будто собирался его придушить.
Я надеялся, что он шутил, что я сплю, что мне послышалось. Что угодно, лишь бы это оказалось не правдой!
-Фин… - начал было он, но я прервал.
Тело действовало быстрее меня. Я опомнился только тогда, когда со всех ног бежал к дому. Что сказал мне Отти? Я не помнил. Не помнил ничего. Вот флакон разбился, а в следующую секунду мое тело неслось на топливе ненависти.
Мной двигала злость.
Как я и предполагал, мой брат был дома. Я почти снес входную дверь, которую мама так трепетно расписывала. Казалось, со стороны я походил на бешеного зверя, одичавшего хищника, если не хуже. Грудь быстро вздымалась и резко оседала, лицо раскраснелось, выдавая напряженные жилки, а волосы спутались от быстрого бега.
*Картиль – самоходная транспортная машина, приходящая в движение и даже полет за счет переработанного астрогена.
Фил будто бы ждал меня. Он сидел на старом диванчике. На нем же сидела мама, когда учила нас шить. Пелена ярости мешала мне видеть трезво, но я уловил обеспокоенность брата. Как только я ворвался, он вскочил и, сжав руки у груди, направился ко мне.
Он ждал другого. Ждал поддержку. Такую же, какую давал мне всегда. Такую же, какую изредка давал ему я.
Я схватил урода за грудки и мощно встряхнул.
-Ты сделал это! Убил их! Убил! Убил! Убил!!! – Мой голос сорвался на вой, а костяшки побелели от силы, с которой я сжимал его.
Не таким мы представляли наш первый диалог спустя три года. Не такие слова хотели сказать друг другу.
-Ты испортил все, тварь! Стоило потерпеть еще несколько лет, и я вытащил бы нас всех из этого дерьма! Мы бы… оставили тебя здесь и забыли!!! Убийцы не достойны жить счастливо!
Я видел в его глазах свое искаженное отражение. Они смотрели на меня слезно, с потухающей надеждой, как верный пес смотрит на замахивающегося хозяина. Фил будто стал ниже, был готов к расправе над собой. Что же творилось у него в голове? Правда ли он сделал это?
В тот момент мне было все равно. Я был уверен, что только он способен подорвать родителей. Смог убить сестру, сможет и их, сможет и меня.
От этих мыслей мои руки задрожали, но продолжали мертвой хваткой держаться за брата. Мы вновь находимся в точке невозврата. Здесь наша история завернула в противоположную сторону. Ведь если бы я тогда выслушал его… Что бы он сказал? Если бы он оказался невиновным? Мы бы обнялись. Так же близко, как перед тем самым его выходом на сцену. Как перед тем, когда из-за чужих слов я возненавидел самого близкого друга. И смерть родителей смогла бы пробить стену между нами…
Но если он виновен?
Я был уверен.
В тот ужасный день я не дал Филу вставить и слова. Рвал глотку, кричал на него. При этом я не говорил ничего дельного, лишь повторял почти одно и то же. Меня охватила ярость и скорбь…
Но я помню брата. Он бросил попытки сказать мне что-то. Потух, словно его фитиль в момент догорел, словно лепестки его цветущей души опали. Он медленно осел, встав передо мной на колени и обреченно склонив голову.
Он хотел, чтобы я убил его.
Ненавижу этот день. Ненавижу его. Ненавижу себя. Я одновременно и был уверен в его виновности, и не мог смотреть на это павшее создание. А что бы было, если бы я остановил себя, обнял его и выслушал?! Он хотел моей ласки, тянулся ко мне, ждал поддержки в такой же ужасный момент, ведь и у него погибли родители.
И вот я перестал кричать. Стараясь отдышаться, я вцепился глазами в брата, умирающего изнутри. Это моя последняя попытка… Это единственный шанс выбрать другой путь.
Но я стиснул челюсти и скрылся. Я убежал, оставив его одного умирать.
Эмили – моя отдушина, мой единственный уголок, где я чувствую себя хорошо. Я бежал к ней, но голос оглушал меня желанием уйти ото всех. Он хотел попасть в то место, где я забуду обо всем.
Но я держался. Я мчался к ней.
В ту ночь она не спрашивала ни о чем. Молча обняла меня, будто чувствуя, что я пережил то же самое. Теперь мы связаны, наши души сплелись в хрупкой, чувственной нити. Только мы теперь можем понять друг друга в этом мире.
Так я стал жить с Эмили и еще долго не видел Фила.
На самом деле, жить с ней оказалось сложнее, чем я думал. Теперь мы виделись постоянно, и вскоре начали уставать друг от друга. Точнее, уставать от нее начал я. Ее бесконечные монологи и рассуждения о собственной жизни, о желании окунуться в вечный сон меня пугали. Смерть родителей больно ударила по мне, но Эмили вовсе меня добила.
Ее было невозможно слушать. Одно только присутствие Эмили меня утомляло, а когда она открывала рот, я боролся с желанием закрыть уши.
Почему она не может замолчать?! Неужели ей нравится, что с ее рта вырываются такие мерзкие мысли?! Я был уверен, что если она только перестанет говорить, если начнет думать о хорошем, то наверняка почувствует себя лучше.
-Что с твоими руками?! – взревел я когда-то, стискивая ее запястья с ужасом.
Хрупкие пальцы дрожали из-за глубоких свежих порезов. Только сейчас я заметил белые полосы от шрамов…
-Боль – мое лучшее лекарство… - прошептала она спустя несколько секунд.
-Что ты несешь, Эмили?! А если бы ты погибла?
-Милый Фин… Я чувствую неутихающее горе в груди, оно царапает меня, рвется наружу. И, когда я делаю себе больно, оно наконец-то затихает. Словно уходит вместе с густой, грязной кровью.
-Ты умереть вздумала? – Я совсем не слушал ее.
Она замолчала, глядя в окно за моей спиной.
-А ты не знал?.. – вздохнула она, произнеся это так беспечно, словно находилась не со мной.
Казалось, чаша моего терпения была бездонна. Она наполнялась медленно, но уверенно. Еще во время восстания первая капля достигла того невидимого для меня дна.
Эмили – последняя капля.
Я услышал какой-то хруст. Возможно, сдерживаемый голос наконец смог вырваться и взять меня под контроль. Или же я сам его выпустил. Ведь терять мне было уже нечего, так почему бы не послушать его и не убежать? Вдруг проблемы взаправду исчезнут, если я просто сбегу от них всех? От затихшего города, от мертвой семьи, от брата и от Эмили. Я сбегу от них всех, стану свободным и… счастливым.
Я выдержал полгода. Это была пытка, а не сожительство с любимым человеком. В один прекрасный для меня день я правда сбежал. Я скрылся от самого себя в единственном месте, где всегда чувствовал себя нужным и родным. Там нет моей несчастной Эмили, нет проблемного брата, нет никого…
В глубине леса моя голова в момент опустела. Голос затих, успокоился, когда достиг своей цели спустя годы. Я слышал лишь умиротворенный свист птиц, клокотание беззаботных зверей и успокаивающийся стук собственного сердца.
Я закрыл глаза, чувствуя на губах снег, что пробивался через густую листву и не достигал земли. Нежный мороз на щеках… Здесь я найду свое место, где-то в глубине всех этих лесных дорог. Каждый цветок будет отдан только мне.
Я пропаду надолго и, обернувшись, покажу язык прошлой жизни.
Тут мой дом. Моя новая жизнь.
Новая глава в моей истории приносила мне счастье. Целый год я не вспоминал ни о ком. Я наслаждался тишиной и покоем, которые накрыли меня с головой. Голос исчез, и я был счастлив.
Я чувствовал себя рыбой, которую выпустили в глубокий океан после жаркой суши. Я хорошо знал эту местность, потому полностью посвятил себя изучению животных и растений, записывая все в дневник, который давно забросил. С теплотой мне вспоминается крохотный домик на толстенной ветке гигантского и мудрого дерева. Это – беззаботный год моей жизни, мое недолгое счастье.
Но я вдруг вспомнил. Не успел я вкусить запретный плод счастья, расслабиться и хоть ненадолго стать эгоистом, как опомнился. Счастливый год прошел мимо, будто его и не было, я пришел в себя и стал тонуть в омуте совести. Что же я наделал?! Эмили наверняка думает, что я мертв, ведь я совсем не объяснялся перед ней. А брат… И как я только могу думать о нем после всего, что случилось?!
И снова я выдержал полгода. И это снова была пытка. Хоть я и находился на своем месте, вина не давала мне спокойно спать. Когда тревога уже почти поглотила меня, я неохотно принял решение вернуться.
Каждый шаг в город давался тяжело, будто я шел по зыбучим пескам. Я чувствовал, как груз «прошлой» жизни взваливается обратно на мои плечи и все проблемы, якобы исчезнувшие для меня, возвращаются с новой силой.
Как только моя нога оказалась на территории столицы, первым делом я решил наведаться к Отти через несколько дней и пропустить с ним по стаканчику, а пока прогуляться по столице и переночевать в любимом баре. Мы не виделись с стариком Отти так долго… Жив ли он?
Но «Мастерская доброго Отти» совсем не изменилась. Вывеска заросла каким-то мхом, но все так же покачивалась на холодном ветру.
Мы были рады видеть друг друга. Обнялись, порадовались и сели. Я слушал мастера внимательно, с интересом. Почти ничего в нашем городе и не изменилось, вот только…
-Эмили-то… - бубнил старик, - окотилась недавно.
Я замер и уставился на Отти. Почему наши встречи оканчиваются одинаково?!
-В каком смысле… Меня ведь не было полтора года!
-Дурень ты, Фин… - вздохнул он, - кто же поступает так, а? Пропал совсем, все и подумали, что сгинул в тот мир. Некрасиво это… Не записываться же такой красавице в дряхлые вдовы.
Я залился краской. И правда… Голос так упорно и долго говорил мне о побеге, что я и забыл, насколько это ненормально. Настоящее сумасшествие!
Стало больно и тоскливо. Эмили вовсе не виновата, я буду счастлив, если она нашла достойного мужчину, но… какой же я идиот.
Спеша, я быстро помахал Отти на прощание и горячо поблагодарил его за теплый прием. Мне было необходимо увидеться с Эмили и разузнать, что же произошло за то время, пока меня не было. Я был готов извиниться перед этой светлой душой тысячу раз, если не больше, пока язык не отвалится. И, если богиня Анира существует, пусть Эмили меня не простит. Я не заслуживаю ее.
На удивление, я отлично помнил дорогу. Если быть точнее, она и не изменилась, что и поразило меня. Хотя может ли что-то меняться в такое-то время?
Переводя дыхание, я добежал до нашего – уже только ее – домика. Меня напугала несвойственная этому месту тишина и покой, будто в доме и вовсе никого нет… Могла ли она переехать? Однозначно нет. Этот дом принадлежал ее родителям, она не оставила бы его пустовать.
Так какая же истинная причина такого мертвого спокойствия? Это предстояло мне выяснить. Делая шаги и оставляя на снегу следы от ботинок, я почувствовал боль в сердце. Поджав губы, я сглотнул вязкую слюну и продолжил идти. Земля отдавалась мне неприятным скрипом. Я словно стал тяжелее, и с каждым шагом дыхание учащалось. Воздух обжигал своим холодом легкие, а оттого и все остальные внутренности коченели.
Я почти примкнул носом к окну, когда заметил темный силуэт. В доме не было света, и фигура, казалось, принадлежала мужчине. Но он не шевелился, выглядя неестественным… Так он не живет здесь?!
Не было времени думать – старенькая дверь хлопнула по стене, когда я ворвался в дом. Да так и застыл на пороге.
Эмили. Моя прекрасная Эмили, светлая душа, маленький лучик счастья во многих жизнях… начала разлагаться. Глазные яблоки почти вываливались из орбит, настолько ее глаза раскрылись перед смертью. От боли? От страха? Кожа посерела и похолодела, что было видно невооруженным глазом. Она словно спала в алой луже, словно разыгрывала меня, словно появилась такой лишь в моем сне, в моем кошмаре! Но нет! О Анира… Моя Эмили мертва.
Рядом с ней, сжимая в правой руке пистолет, стоял он.
Глаза защипало, и я стал часто моргать, поджимая губы и напрягаясь в шее. Руки неумолимо затряслись, но ноги онемели, врастая в пол.
Он медленно обернулся, а шея его захрустела, точно у ожившей статуи. Я поднял на него бешеный, полный слез взгляд. А он смотрел на меня пусто, словно сквозь. Он не видел меня.
Он схватил что-то или кого-то, завернутое в ткань, бросаясь на выход с такими же стеклянными глазами, с какими смотрел на Эмили. Я услышал детский хрип. Ребенок убийцы и труса, мой племянник или племянница.
Еще долго я пробыл в этом доме. Мне не хотелось догонять убийцу, я сразу бросился к Эмили.
Я выл и бесконтрольно ревел, прижимая ее ледяные руки к своим щекам.
-Моя милая Эмили… Цветок моей жизни… Очнись, прошу тебя.
Я взревел, обреченно падая к ее навсегда холодному телу. Дрожащие руки безрезультатно хватались за нее, но она утекала, словно вода сквозь пальцы.
-Прости меня!!! Прошу… Я…
У меня не выходило говорить. Я не видел ее из-за пелены слез, но смахивал их с таким усердием, потому что понимал, что это последний миг, когда я вижу мою Эмили.
-Нет, не оставляй меня!
Сжимая руки любимой, я ударился лбом об пол, крича. Как же я злился на себя, как я злился на него! Мне не стоило оставлять ни в чем не повинную Эмили.
Это была третья смерть, которую мы увидели вместе.