14 глава
Мир вокруг меня всё еще вращался в безумном танце, но сквозь пелену шока я почувствовала, как чьи-то сильные, но удивительно осторожные руки подхватили меня под локти. Меня буквально вырвали из душного, пропахшего алкоголем и агрессией зала. Свежий ночной воздух ударил в лицо, заставляя легкие болезненно расшириться.
Оглядевшись, я увидела Мела. Он выглядел непривычно серьезным. Аккуратно, словно я была сделана из тончайшего фарфора, он вывел меня на крыльцо и довел до старой деревянной лавочки в тени деревьев.
— Ты как? Всё хорошо? — тихо спросил он, присаживаясь рядом и внимательно вглядываясь в моё лицо.
— Да... кажется... — мой голос предательски дрожал, а зубы начали выстукивать мелкую дробь. — Просто испугалась. Слишком сильно испугалась.
— Сейчас всё уже позади, это самое главное. Мы рядом, — Мел попытался улыбнуться, чтобы хоть немного разрядить обстановку. Он залез в карман своей куртки, долго там чем-то шуршал и, наконец, выудил маленькую помятую конфету в ярком фантике. — На, держи. Говорят, сладкое помогает от стресса.
Я взяла конфету, ощущая её тепло. Пальцы машинально крутили фантик, рассматривая незамысловатый рисунок, но развернуть её сил не было.
— Спасибо, Мел... — я слабо улыбнулась ему в ответ. — Правда, сейчас совсем ничего не хочется. Но мне очень приятно, честно.
Тишину ночи нарушил скрип тяжелой двери. Из дома вышли Хэнк и Гена. Они выглядели мрачнее тучи, а между ними, едва сдерживаемый их хваткой, шел Ваня. Вид у него был устрашающий: волосы взъерошены, на лице — несколько пятен крови, а костяшки пальцев были содраны в кровь, превратившись в сплошное месиво. Он всё еще тяжело дышал, и в каждом его движении чувствовалась нерастраченная ярость.
— Ваня... — сорвалось с моих губ едва слышным шепотом.
Забыв о страхе и слабости, я вскочила с лавочки и бросилась к нему. Я буквально врезалась в него, обхватывая руками за талию и прижимаясь изо всех сил. Ваня на секунду замер, его тело было напряжено, как натянутая струна, но почувствовав моё прикосновение, он медленно выдохнул. Несмотря на кипевшую в нем злость, его руки опустились на мои плечи, притягивая меня к себе в ответном, почти отчаянном объятии.
Слезы, которые я так долго сдерживала, хлынули сами собой. Я уткнулась носом в его куртку, пахнущую дымом и порохом, и тихо плакала, содрогаясь всем телом. Остальные парни — Гена, Хэнк и Мел — стояли чуть поодаль, молча наблюдая за нами. В этой тишине не нужно было лишних слов.
Когда я немного успокоилась и подняла голову, Кислов посмотрел мне прямо в глаза. Заметив мои мокрые щеки, он нахмурился, и его взгляд мгновенно смягчился.
— Ну, Рин, ну чего ты? Не плачь, — пробормотал он. Его голос, только что кричавший от ярости, теперь звучал хрипло и нежно. Он осторожно, стараясь не задеть меня сбитыми костяшками, вытер слезы с моих щек своими широкими ладонями. — Всё уже закончилось. Я здесь.
— Так, голубки, заканчивайте сырость разводить. На базу пойдёмте, здесь оставаться нельзя, — подал голос Гена. Мы все согласно кивнули.
До базы мы шли почти в полной тишине, нарушаемой только хрустом гравия под ногами. Как только мы оказались внутри, Хэнк достал из аптечки перекись водорода и бинты. Я молча взяла их у него из рук и придвинула стул к Ване.
Сев напротив него, я аккуратно взяла его правую руку в свои. Она была горячей и тяжелой. Я начала осторожно обрабатывать раны перекисью, которая шипела, превращаясь в белую пену на его коже. Ваня даже не поморщился, он просто смотрел на меня, и в этом взгляде было столько всего, что у меня снова защемило в груди. Закончив с одной рукой, я бережно забинтовала её и принялась за вторую, стараясь сделать всё как можно нежнее.
Когда последняя полоска бинта была закреплена, я наконец решилась поднять глаза и посмотреть на Ваню. Оказалось, что всё это время он не отрывал от меня взгляда — тяжелого, пристального и в то же время удивительно беззащитного. В его глазах еще метались отголоски недавней ярости, но теперь они тонули в какой-то бесконечной усталости.
Я присела рядом с ним на старый, просиженный диван.Ваня тут же, словно по какому-то невидимому сигналу, тяжело опустил голову мне на плечо. Его руки, всё еще горячие и дрожащие, собственнически обхватили мою талию, притягивая к себе так близко, будто он боялся, что если ослабит хватку хоть на миллиметр,то я оттолкну его. Он буквально вцепился в меня, не желая ни с кем делить этот момент тишины.
Его непослушные кудри рассыпались по моей шее, щекоча кожу. В этом жесте было столько нетипичной для него нежности, что у меня перехватило дыхание. В этот миг Ваня совсем не походил на того грозного парня, который только что готов был крушить всё вокруг. Он напоминал большого, израненного кота, который пришел за утешением и вот-вот начнет мурлыкать от тепла. Я невольно улыбнулась про себя: фамилия Кислов подходила ему просто идеально — в нем всегда была эта колючая «кислинка», за которой скрывалась такая потребность в заботе.
От пережитого стресса и тепла его тела мои веки начали тяжелеть. Шум на базе постепенно стих, голоса парней где-то в другом конце комнаты превратились в невнятный гул. Я и не заметила, как провалилась в глубокий, беспросветный сон.
Проснулась я оттого, что в окно базы пробивался тусклый свет, а в помещении стало прохладно. Но холода я не чувствовала — меня согревал Ваня. Оказалось, что мы так и уснули на диване: я лежала на спине, а он, не размыкая рук на моей талии, уютно устроился рядом, положив голову мне на грудь.
Щеки мгновенно вспыхнули. Я почувствовала, как по телу разливается смущение вперемешку с каким-то странным трепетом. еще вчера мы влипали в истории, а теперь я лежала и слушала размеренное биение его сердца через ткань футболки. Я никогда не думала, что наше утро может начаться именно так — в тишине и такой пугающей, но приятной близости.
Стараясь не шевелиться, чтобы не спугнуть этот момент, я опустила взгляд на его руки. Белоснежные бинты, которые я так старательно накладывала вчера, теперь были безнадежно испорчены. Сквозь марлю проступили ярко-алые пятна — за ночь раны снова открылись, окрасив ткань в багровый цвет. Стало ясно, что как только он проснется, мне снова придется доставать перекись и бинты. Но в этот раз страха уже не было. Было только желание защитить его от всего мира, как он вчера защитил меня.
Ваня зашевелился. Его дыхание, до этого ровное и спокойное, вдруг сбилось. Я замерла, боясь даже вздохнуть, когда почувствовала, как он медленно поднимает голову. Его глаза, затуманенные остатками сна, встретились с моими. В первое мгновение в них промелькнуло замешательство, но уже через секунду он осознал, где находится и в какой позе мы проснулись.
Он не отпрянул. Напротив, его руки на моей талии сжались чуть крепче, прежде чем он нехотя отстранился и сел на диване, потирая заспанное лицо здоровой стороной ладони.
— Проснулась уже? — его голос после сна звучал непривычно низко, с хрипотцой, от которой у меня по коже пробежали мурашки.
— Только что, — шепотом ответила я, тоже садясь и поправляя спутавшиеся волосы. — Вань, посмотри на свои руки. Кровь просочилась. Нужно всё переделать, пока бинты не присохли к ранам окончательно.
Он бросил безразличный взгляд на свои кулаки, которые теперь выглядели пугающе из-за багровых пятен на марле.
— Да ладно, Рин, заживет как на собаке. Не в первый раз, — буркнул он, пытаясь вернуть свою обычную маску крутого парня. Но я видела, что его пальцы слегка подрагивают от боли.
— Не спорь со мной, Кислов, — я постаралась придать голосу строгости, хотя сердце всё еще бешено колотилось. — Сиди смирно.
Я быстро сходила за аптечкой. Вернувшись, я снова устроилась перед ним. На этот раз между нами не было той паники, что вчера, но появилось новое чувство — натянутая до предела струна между двумя людьми, которые боятся сказать лишнее.
Я начала медленно разматывать старые бинты. Ваня шипел сквозь зубы, когда ткань задевала открытые раны.
— Больно? — я подняла на него глаза, замирая с зажатым в руках концом бинта.
— Нормально, — выдохнул он, хотя на его лбу выступила испарина. Он пристально наблюдал за моими движениями. — Почему ты возишься со мной? После того, что там было... я же чуть человека не зашиб на твоих глазах.
Я замерла. Перекись зашипела на его содранной коже, пуская белую пену.
— Потому что это был не просто «какой-то человек», Вань. Он... он говорил ужасные вещи. А ты защищал меня. Но мне страшно, когда ты такой. Ты будто перестаешь быть собой, превращаешься в какую-то стихию, которую невозможно остановить.
Ваня молчал долго, глядя, как я осторожно промакиваю его раны ватным диском. Его колючий взгляд вдруг стал непривычно честным.
— Я просто не могу по-другому, понимаешь? — тихо сказал он, и в этом признании было больше правды, чем во всех его драках. — Когда я увидел, как он на тебя смотрит, как идет на тебя... у меня внутри будто предохранители выбило. Я не думал о последствиях. Думал только о том, что никто не смеет тебя трогать,особенно бить.
Я аккуратно накладывала новый слой чистого, белоснежного бинта. Мои пальцы случайно коснулись его ладони, и я почувствовала, как по руке прошел электрический разряд.
— Ты настоящий Кислов, — негромко произнесла я, закрепляя край повязки. — Снаружи кислый и колючий, а внутри...
— А внутри что? — он чуть подался вперед, сокращая расстояние между нами до минимума.
— А внутри добрый. И очень ранимый, хоть ты и пытаешься это скрыть за разбитыми кулаками.
Ваня усмехнулся, но это была не та его обычная дерзкая ухмылка. Это была теплая, искренняя улыбка человека, которого наконец-то поняли. Он перехватил мою руку своей забинтованной ладонью и осторожно поднес её к своим губам, коснувшись костяшек легким, почти невесомым поцелуем.
— Только парням не говори, — прошептал он, глядя мне прямо в глаза. — А то авторитет окончательно рухнет.
Я рассмеялась, чувствуя, как напряжение последних часов окончательно уходит. На базе было тихо, солнце уже вовсю заливало комнату, и в этот момент казалось, что никакой Локон, драки и проблемы не смогут разрушить ту хрупкую связь, что возникла между нами на этом старом диване.
Тишина, которая окутывала нас всё утро, была внезапно разорвана резким, протяжным скрипом. Тяжелая железная дверь базы, несмазанная и вечно заедающая, с грохотом отворилась, впуская внутрь прохладный уличный воздух и шум просыпающегося города.
Я как раз успела затянуть последний узел на свежем бинте. Мои пальцы еще мгновение задержались на запястье Вани, прежде чем я поспешно отстранилась и села поудобнее на диване, стараясь придать своему лицу максимально невозмутимый вид. Сердце всё еще предательски колотилось после нашего утреннего разговора, и мне казалось, что это волнение буквально висит в воздухе.
На пороге возникли знакомые фигуры. Парни ввалились в помещение, принося с собой запах бензина и чего-то очень вкусного. Увидев в руках у Мела шуршащий пакет, из которого доносился дразнящий аромат свежей выпечки и горячего кофе, мы оба невольно оживились. Желудок тут же напомнил о себе голодным спазмом — мы не ели со вчерашнего вечера, и все пережитые потрясения только усилили этот зверский аппетит.
— О, проснулись уже, голубки? — Мел зашел первым, бросая на нас заботливый, но понимающий взгляд. Он поставил пакет на заваленный хламом стол и начал выгружать еду. — Мы решили, что после вчерашнего вам точно нужно подкрепиться.
— Ага, видели мы, как вы тут «спали», — с характерной ухмылкой вставил Гена, проходя следом и бросая куртку на стул. В его голосе прозвучало что-то двусмысленное и похотливое, он явно намекал на то, какими уютными они застали нас несколько минут назад через щель в двери.
Ваня только фыркнул, пропуская подкол мимо ушей, хотя я заметила, как на его скулах на мгновение проступили желваки. Он не стал вступать в перепалку, что было на него совсем не похоже. Вместо этого он потянулся к старой акустической гитаре, которая одиноко подпирала спинку дивана.
Его пальцы, всё еще обмотанные свежими белоснежными бинтами, осторожно легли на гриф. Несмотря на боль в разбитых костяшках, он уверенно зажал первый аккорд. По базе разлился глубокий, чистый звук.
Ваня начал играть. Это была удивительная мелодия — медленная, тягучая и невероятно красивая. В ней не было слов, но они и не требовались. Каждое движение его пальцев по струнам рассказывало о чем-то сокровенном: о горечи вчерашнего боя, о тишине этого утра и о чем-то таком, что он никогда бы не решился произнести вслух. Мелодия казалась романтичной, но с легким налетом грусти, словно он изливал в музыку всю ту нежность, которую так тщательно скрывал под маской дворового хулигана.
Парни на мгновение затихли, завороженные игрой. Даже Гена перестал жевать свой пирожок, прислушиваясь к звукам. Пылинки медленно кружили в золотистых лучах солнца, пробивавшихся сквозь грязное окно, и под этот гитарный перебор мир на базе наконец-то казался правильным и спокойным. Я смотрела на профиль Вани, на его сосредоточенное лицо, и понимала, что эта музыка посвящена только мне.
Последний аккорд еще несколько секунд вибрировал в пыльном воздухе базы, прежде чем окончательно затихнуть. Ваня замер, глядя на струны, и в этот момент между нами возникло то редкое, хрупкое понимание, которое не требовало слов. Но, как это всегда бывает в нашей компании, тишина не могла длиться вечно.
Гена, который до этого сосредоточенно жевал огромный пирожок, громко фыркнул, нарушая магию момента.
— Ну всё, Ванек, приехали, — заржал он, вытирая крошки с подбородка ладонью. — Нам теперь что, вместо стрелок на серенады переходить? Ринка, ты что с ним сделала? Наш лютый Кислов превратился в сопливого романтика. Да тебе в консерваторию пора, а не по заброшкам с нами лазить!
Ваня резко прижал ладонь к струнам, обрывая гул. Его лицо мгновенно изменилось: та мягкость, которую я видела минуту назад, скрылась за привычной маской безразличия и легкой агрессии. Он осторожно прислонил гитару обратно к дивану, и я почувствовала, как он снова внутренне «закрылся», словно устыдившись своего мимолетного порыва.
— Заткнись, Ген, — беззлобно, но твердо отрезал Ваня, бросив на друга предупреждающий взгляд. — Ешь давай, пока рот занят, умнее кажешься.
Мел, который всё это время молча разбирал пакеты, поставил перед нами два пластиковых стаканчика с дымящимся чаем и положил несколько свертков с едой. Его лицо, в отличие от весельчака Гены, оставалось серьезным. Он подсел к столу и посмотрел на Ваню в упор.
— Ладно, хорош ржать, — осадил он Гену. — Киса, тут новости не очень. Мы пока в магазин заходили, пацанов с района встретили. Говорят, тот урод, которого ты вчера разукрасил, в больнице. У него челюсть в двух местах и сотряс тяжелый. Локон в ярости. Они уже по всем гаражам рыщут, твою машину ищут.
Атмосфера в комнате мгновенно накалилась. Романтическая мелодия, которая еще минуту назад казалась самой важной вещью на свете, была забыта. Теперь в воздухе пахло не только горячим тестом, но и грядущими неприятностями. Я увидела, как Ваня медленно сжал забинтованную руку в кулак, и на свежей марле снова начали проступать крошечные алые пятнышки.
— Пусть ищут, — холодно и глухо произнес он, глядя в стену. — Я никуда бегать не собираюсь. Если они думают, что я буду извиняться за то, что заступился за свою девчонку, то они плохо меня знают.
— Ванёк, их там целая толпа, — осторожно вставил Мел, понизив голос. — Остынь. Тебе сейчас нельзя светиться, пока шум не уляжется. Нужно пересидеть здесь хотя бы до вечера, а лучше — пару дней. Мы припасов подтащим.
Я посмотрела на Ваню. В его глазах снова вспыхнул тот опасный огонек, который я так боялась увидеть. Моя рука невольно потянулась к его плечу, но я замерла на полпути, поймав на себе изучающий, насмешливый взгляд Гены. Нам предстоял очень долгий и, судя по всему, очень опасный день.