запретная зависимость.

Я медленно обвела взглядом парней, сидевших передо мной. В их глазах не было ни капли той жалости, которую я так ненавидела, ни тени печали, которая могла бы меня утешить. В них отражалась лишь сухая, холодная реальность — та самая, что была способна в одно мгновение разбить мое и без того шаткое состояние в мелкие щепки. Казалось, воздух в комнате стал густым, как смола, и каждое движение давалось мне с трудом.

— Ну... — начала я, нарушая затянувшееся молчание. Голос прозвучал хрипло, будто не принадлежал мне. — Чего вы хотели? Зачем всё это театральное представление?

— Поговорить, — коротко и отрывисто бросил Гена. Его тон не предполагал возражений.

«Поговорить?» — пронеслось у меня в голове. Сначала они втихую подпаивают меня снотворным, лишая воли и сознания, а теперь вдруг решили устроить вечер откровений? Это было бы даже смешно, если бы не было так горько. Ирония ситуации душила меня изнутри.

— О чем? — я вызывающе вскинула подбородок, глядя им прямо в лица. — Я и так уже всё знаю. Знаю, что я его убила.

Эти слова сорвались с моих губ как окончательный, не подлежащий обжалованию смертный приговор. Я ждала какой угодно реакции: криков, обвинений, утешений, — но только не того, что последовало дальше.

Гена тяжело, надрывно вздохнул, будто на его плечи опустилась вся тяжесть мира.
— Ты останешься в клубе, Рин, — произнес он, и его голос звучал как официальный вердикт судьи. — Но ты больше не будешь участвовать в делах. И присутствовать на дуэлях тебе тоже запрещено. Ты отстранена.

В этот момент внутри меня что-то оборвалось. Сердце будто пропустило удар, а легкие напрочь забыли, как втягивать воздух. Я замерла, не в силах пошевелиться. Они что, серьезно? Ведь именно я всегда была их глазами. Я осматривала территорию, замечала малейшее движение в тени, чуяла опасность за версту. Мое зрение и интуиция были на порядок острее, чем у любого из них.

— Что?! — я буквально выплюнула это слово, отказываясь верить своим ушам.

— Ты всё правильно слышала, — подал голос Хэнк, глядя куда-то в сторону. — Отныне мы будем проводить дуэли одни. Без тебя.

— Вы что, совсем ебнулись?! — мой голос сорвался на крик, в нем клокотала ярость и обида. — Когда вы грохнули того режиссера, кто первый увидел ментов? Кто дал вам шанс смыться? Это я увидела их мигалки за три квартала! И только поэтому мы сейчас сидим в этой гребаной квартире, а не гнием в обезьяннике! Вы об этом забыли?!

— Рин, пойми, так будет лучше... — начал было Мел своим вечно спокойным, рассудительным тоном, но я не дала ему закончить.

— Кому лучше?! — я вскочила с дивана, меня буквально трясло от несправедливости. — Вам? Которых закроют при первой же облаве, потому что вы слепые как кроты? Или, может, Гене будет лучше?

Я перевела яростный взгляд на Гену. Он уже был совершеннолетним, и для него эти «развлечения» пахли не просто детской комнатой полиции, а вполне реальным тюремным сроком. Один неверный шаг, одна пропущенная патрульная машина — и его жизнь закончится, не успев начаться. И они решили, что справятся без меня?

— Рина, успокойся, пожалуйста... — Ваня, стоявший у меня за спиной, попытался положить руку мне на плечо, но я резко отпрянула, словно от удара током.

— Сами успокаивайтесь! — бросила я свою последнюю фразу, чувствуя, как к горлу подступают жгучие слезы, которые я ни за что не хотела им показывать.

Я пулей вылетела из комнаты, едва не задев косяк. Схватив свои кроссовки в охапку, я выскочила в темный подъезд, даже не обуваясь. Лестничные пролеты промелькнули перед глазами как в тумане. Оказавшись на площадке первого этажа, я лихорадочно натянула обувь, путаясь в шнурках и едва попадая пяткой в задник.

Когда тяжелая железная дверь подъезда с грохотом захлопнулась за моей спиной, я наконец-то смогла вдохнуть полной грудью холодный ночной воздух. Голова раскалывалась от роя мыслей. «За что? Почему они так со мной поступили? Неужели они реально думают, что так спасают меня?»

Но самый страшный вопрос, который грыз меня изнутри, был другим: «А они вообще когда-нибудь хотели со мной по-настоящему дружить? Или я была для них просто удобным инструментом, полезным девайсом с хорошим зрением?»

Я шла по пустынной улице, кутаясь в куртку от пронизывающего ветра. «Ладно, — подумала я, вытирая злую слезу рукавом. — Приду домой, высплюсь, и завтра всё станет ясным». Но в глубине души я понимала: ясным уже ничего не будет. Тот мир, который я знала, только что окончательно рухнул.

Ночной город за окном казался вымершим, и только редкие фонари тускло освещали мой путь домой. Я шла, не чувствуя под собой ног, а в кармане куртки без умолку вибрировал телефон. Каждый новый сигнал отдавался резкой болью в висках.

Придя домой, я первым делом достала мобильный. Экран слепил глаза, отображая бесконечный рой уведомлений. Сообщения сыпались одно за другим, как из рога изобилия: «Рина, ответь!», «Где ты? Мы места себе не находим!», «Прости, мы не хотели, чтобы это прозвучало так грубо...», «Давай всё обсудим спокойно».

Я смотрела на эти всплывающие окна, и внутри не шевелилось абсолютно ничего. Было всё равно. Их внезапная забота казалась мне фальшивой и запоздалой, попыткой загладить вину за предательство, которое они только что совершили. Одним резким движением я выключила телефон, погружая комнату в долгожданную тишину.

Нужно было смыть с себя этот вечер. Я переоделась в свой любимый черный свитер — свободный, уютный, с дерзким асимметричным вырезом, открывающим одно плечо. Его мягкая ткань приятно холодила кожу, а длинные рукава позволяли спрятать в них дрожащие пальцы. К нему я подобрала легкие шотландские шорты в черно-бело-синюю клетку на эластичном поясе. Этот домашний образ всегда помогал мне почувствовать себя в безопасности, хотя сегодня даже он справлялся с трудом.

В ванной я долго стояла под контрастным душем. Ледяная вода сменялась обжигающей, заставляя кожу покалывать, а мысли — хоть немного упорядочиться. Я тщательно умылась, почистила зубы и завершила свой привычный ритуал ухода за кожей, глядя на свое отражение в зеркале. Глаза казались чужими — слишком решительными для человека, чью жизнь только что пытались перечеркнуть.

Наконец, вернувшись в комнату, я поставила телефон на зарядку, даже не включая его, и буквально рухнула на кровать. Я укуталась в тяжелое одеяло, стараясь создать вокруг себя непроницаемый кокон. Сон уже начал осторожно касаться моего сознания, когда тишину комнаты прорезал странный звук.

Что-то негромко, но отчетливо ударилось о стекло балконной двери. Я жила на третьем этаже, и архитектура дома позволяла ловкому человеку взобраться ко мне по выступам. Сначала я замерла, надеясь, что мне показалось. Но через пару минут стук повторился. Настойчивый, ритмичный.

Я открыла глаза и посмотрела в сторону балкона. В слабом свете уличных фонарей я увидела знакомый силуэт. Это был Ваня.

Тяжело вздохнув, я поднялась с постели и, босая, подошла к двери. Холодный воздух с балкона обдал мои ноги, когда я вышла к нему.

— Что тебе нужно? — спросила я максимально безразличным, сонным голосом, хотя сердце в груди предательски забилось быстрее.

— Ты спала? — Ваня внимательно всматривался в мое лицо, пытаясь уловить хоть какую-то эмоцию.

— Пыталась, — отрезала я, скрестив руки на груди и чувствуя, как внутри снова начинает закипать глухая ярость. — Зачем ты здесь?

— Ладно... — он замялся, пряча руки в карманы куртки. — Я пришел поговорить. Ты же понимаешь.

— Понятно, что поговорить, а не танцы тут устраивать. Говори уже, раз пришел, — я чувствовала, как злость, которую я так старательно пыталась подавить в душе, снова подступает к горлу.

— Я просто хочу, чтобы ты знала: это всё ради тебя, — голос Вани звучал мягко, но в этой мягкости я слышала непоколебимую уверенность в собственной правоте. — Мы больше не хотим, чтобы ты рисковала. Никаких дуэлей, никаких перестрелок. Мы не простим себе, если с тобой что-то случится. Это решение принято для твоего же блага.

Он говорил это так легко, будто решал, какой фильм нам посмотреть вечером, а не лишал меня части моей жизни.

— Хорошо, — ответила я после недолгой паузы, едва заметно улыбнувшись.

— Правда? — Ваня осекся, не веря в такую легкую победу. Его глаза расширились от удивления. — Ты согласна?

— Да, — я кивнула, глядя ему прямо в глаза. — Я всё поняла.

Я развернулась, вошла в комнату и плотно закрыла за собой балконную дверь, сразу занавесив окна плотными шторами. В темноте комнаты моя улыбка стала шире, но теперь она была холодной.

Конечно, я пойду на эти дуэли. И я буду на них присутствовать. Просто они даже не представляют, на что я способна, когда меня пытаются запереть в клетке. Моя игра только начинается.

Когда шаги Вани за окном окончательно стихли, а ночная тишина снова поглотила комнату, я почувствовала, как остатки напускного спокойствия осыпаются с меня, словно сухая штукатурка. Внутри всё горело от несправедливости и обиды, а мысли продолжали крутиться вокруг одного и того же: они предали меня. Они решили, что могут распоряжаться моей жизнью.

Дрожащими пальцами я потянулась к прикроватной тумбочке. Моя рука скользнула в самую глубь верхнего ящика, нащупывая потайное двойное дно. Щелчок — и передо мной оказался небольшой прозрачный зип-пакет с белым кристаллическим порошком. Мой личный «билет в один конец» из этой невыносимой реальности.

Я подошла к письменному столу, стараясь не смотреть в зеркало, висевшее напротив. Высыпав содержимое пакетика на гладкую темную поверхность, я начала аккуратно разделять порошок на ровные, тонкие дорожки с помощью пластиковой карты. Руки слегка подражали, но ритуал действовал на меня успокаивающе еще до начала процесса.

Достав из кармана шорт купюру, я плотно скрутила её в узкую трубочку. Каждое движение было отточенным и машинальным. Наклонившись над столом, я зажала одну ноздрю и резким, коротким вдохом втянула первую дорожку, а затем сразу вторую.

Секундная заминка. Резкий, горьковатый привкус в горле заставил меня поморщиться. Но уже через мгновение по телу начала разливаться долгожданная эйфория. Она была похожа на теплую волну, которая смывает всё лишнее: гнев на парней, горечь от потери близкого человека, страх перед будущим. Облегчение наступило так внезапно, что я едва не вскрикнула.

Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как мышцы расслабляются, а разум окутывает мягкий, непроницаемый туман. Проблемы больше не казались такими значимыми. Голоса Гены, Хэнка и Вани в моей голове затихли, сменившись приятным гулом. В этот момент мне было абсолютно всё равно, что будет завтра. Главное, что сейчас я была свободна.

Эйфория, поначалу такая яркая и всепоглощающая, постепенно начала сменяться тяжелой, вязкой дремотой. Мысли, которые еще недавно казались четкими и стремительными, замедлялись, пока окончательно не растворились в густом сером тумане. Сопротивляться этому состоянию было невозможно, да и не хотелось — только в этом искусственном сне я могла спрятаться от предательства друзей и давящей пустоты внутри.

Я даже не нашла в себе сил подняться со стула и доползти до кровати. Мое тело окончательно обмякло, и голова тяжело опустилась на сложенные на столе руки. Я так и уснула — в своем уютном черном свитере с открытым плечом и клетчатых шортах, которые теперь казались мне единственной связью с нормальной, домашней жизнью.

Тонко скрученная купюра, мой единственный инструмент для побега из реальности, так и осталась зажатой в расслабленных пальцах. На столе, в тусклом свете ночника, белели остатки рассыпанного порошка рядом с пустым, небрежно брошенным зип-пакетиком — немым свидетелем моего падения. В эту ночь тишина комнаты хранила тайну моего призрачного спокойствия, а за окном медленно начинал брезжить холодный рассвет, принося с собой день, в котором мне снова придется быть сильной. Или делать вид.

Сон отпустил меня так же резко, как и накрыл несколько часов назад. Я открыла глаза и первым же делом потянулась к телефону, чтобы проверить время. Экран полоснул по зрачкам холодным светом: 5:34. В комнате было серо и неуютно, но внутри я почувствовала странное удовлетворение. То, что я проснулась так рано, было даже к лучшему — в запасе оставалось несколько часов тишины, когда мир еще не успел наполниться шумом и суетой людей, которых я теперь так отчаянно избегала.

Попытка резко подняться со стула оказалась плохой идеей. Как только я выпрямилась, чтобы убрать со стола остатки вчерашнего безумия — те самые белые крохи и пустой зип-пакет, — перед глазами всё поплыло. Комната качнулась, по краям зрения расплылись черные пятна, а в ушах возник низкий, вибрирующий гул. Я замерла, вцепившись пальцами в край деревянной столешницы, пока мир не соизволил вернуться на свои места. Наконец, зрение сфокусировалось, и я быстро закончила уборку, стирая любые напоминания о своей слабости.

В ванной меня встретило холодное зеркало и еще более холодный душ. Я намеренно не включала горячую воду: ледяные струи впивались в кожу, заставляя легкие сжиматься, а мозг — окончательно проснуться. Я тщательно вымыла голову, чувствуя, как запах шампуня вытесняет из сознания затхлый привкус ночи. Последовал долгий ритуал ухода за кожей и волосами — в эти моменты я чувствовала, что всё еще принадлежу себе, что у меня есть право заботиться о той оболочке, в которой я заперта.

Выйдя из ванной, я принялась собирать свой сегодняшний образ. Это была не просто одежда, а своего рода броня. Я натянула черную футболку с длинными белыми рукавами, которые создавали мой любимый эффект многослойности. На груди красовался сложный готический принт: хитросплетения узоров, напоминающие раскидистые крылья, далекие звезды и острые завитки. Следом пошли широкие черные джинсы — тяжелый деним с текстурными складками и искусственными потертостями, которые придавали им тот самый брутальный, слегка небрежный вид.

Завершающим штрихом стали массивные черные ботинки на высокой платформе. Каждый шаг в них отдавался глухим стуком, а металлические заклепки и пряжки тускло поблескивали в утреннем свете. На шею я нацепила два ожерелья: тяжелый, холодный крест и изящную фигурку феи. Этот контраст между чем-то святым и чем-то хрупким идеально отражал мой хаос внутри.

Я взяла сумку — черную, с крупным изображением черепа и крыльев, обвешанную цепями, которые тихо звякали при каждом движении. Проверив содержимое, я убедилась, что всё на месте: пачка сигарет, новый зиплок с веществами, зажигалка и связка ключей. Больше мне ничего не нужно было от этого мира.

Щелчок дверного замка прозвучал в пустом подъезде как выстрел. Я вышла на улицу, вдыхая сырой утренний воздух. Мой путь лежал к Рыбачьей бухте. В голове крутились их вчерашние слова о том, что я «больше не участвую».
— Ошибаетесь, придурки, — прошептала я сама себе, ускоряя шаг. — Вы еще не поняли, что я никогда не играла по вашим правилам.