Глава 8.
Сказав это, Цзян Ду подняла глаза и поджала губы.
Странно, но в тот миг, когда их взгляды встретились, им обоим показалось, будто они чудесным образом уловили друг в друге нечто родственное — по крайней мере, так было для Вэй Цинъюэ. Он чутко что-то почувствовал, но не стал задавать лишних вопросов, а лишь с легкой улыбкой спросил:
— Вечером в библиотеке никого нет. Есть куда пойти?
Цзян Ду кивнула:
— Я иду к двоюродной тете. — Ее сердце колотилось — она не понимала почему — и хотя она знала, что это невежливо, она не могла не спросить его: — Почему ты не идешь домой?
Вэй Цинъюэ несколько секунд смотрел на нее многозначительным взглядом — смотрел до тех пор, пока у Цзян Ду аж мурашки не побежали по коже от этого взгляда. Постепенно уголки губ парня изогнулись, и было трудно определить — была это холодная усмешка или горькая улыбка?
— Разве ты уже не видела почему? — спросил он, ловко уклоняясь от вопроса и переводя смущение обратно на Цзян Ду. Она прикусила губу, чувствуя себя гораздо более неловко, чем тот, кого она застала в неловкой ситуации.
Когда они вместе вышли из библиотеки, уже начинали сгущаться сумерки. Был ранний осенний вечер, и дул прохладный ветерок. Среди высотных зданий кроваво-красное солнце медленно опускалось за горизонт, напоминая круглую розу оранжевого цвета.
У всех были свои дела, и люди расходились, словно птицы, разлетающиеся в разные стороны.
Цзян Ду крепче стиснула ремешки своего рюкзака. Ей нужно было что-то предпринять — день уже подходил к концу. Эта случайная встреча казалась неожиданным подарком самой судьбы. Всякий раз, когда она начинала нервничать, у нее возникало непреодолимое желание завязать шнурки — привычка, которую она изо всех сил старалась подавить. Едва сдерживая дрожь в голосе, она повернулась к Вэй Цинъюэ и сказала:
— Вэй Цинъюэ, можно мне спросить тебя об одной задаче? Я не смогла решить самый последний вопрос в экзаменационном билете.
Едва закончив фразу, она тут же поспешно отвела взгляд. Она понимала, что просьба эта была и внезапной, и совершенно нелогичной: «Почему ты не спросила раньше? Ждала, пока он соберется уходить, и только тогда решилась заговорить?»
Вэй Цинъюэ, как и ожидалось, немного помедлил, но все же согласился.
Толпа быстро рассеялась, никто не стал задерживаться. Вэй Цинъюэ держался совершенно непринужденно: он отбросил рюкзак в сторону и уселся на ступеньки. Увидев это, Цзян Ду поспешно достала свой экзаменационный лист и ручку, но руки у нее невольно задрожали, и ручка откатилась в сторону. Вэй Цинъюэ пришлось самому поднять ее.
Ей показалось, что на земле довольно грязно, но она не стала об этом думать и присела с ним рядышком — не слишком близко, но и не слишком далеко. Цзян Ду почувствовала, что даже просто дышать стало для нее непозволительной роскошью.
— Это же так просто — и ты не смогла это решить? — усмехнулся Вэй Цинъюэ, держа в руках ее ручку, на коленях он устроил книгу как твердую подложку под тест.
Цзян Ду смущенно кивнула.
Он и вправду был человеком нетерпеливым: его почерк был стремительным и витиеватым*, и он быстро записал все шаги решения задачи в ее блокноте, который она использовала в качестве черновика. Так же быстро проговорив объяснение, он спросил:
— Поняла?
Поняла, ага, как же. Но это было неважно: теперь его почерк навсегда остался в ее блокноте. Когда он вернул ручку, на ней еще сохранялось тепло его пальцев. Цзян Ду ненавидела неумолимое течение времени, понимая, что это остаточное тепло его тела, скорее всего, полностью исчезнет из этого мира всего за несколько секунд, и что в ее распоряжении лишь эти последние мимолетные мгновения.
Поэтому она крепко сжала ручку — такой тщетной, отчаянной хваткой — и ответила Вэй Цинъюэ, что все поняла.
— У тебя отличные оценки, — сказала Цзян Ду, пытаясь завязать разговор, хотя ее похвала и не отличалась оригинальностью. Затем как бы между прочим небрежно добавила: — Ты наверняка поступишь в какой-нибудь престижный университет, вроде Цинхуа или Пекинского?
— Я уезжаю за границу, — когда он заговорил о будущем, по лицу Вэй Цинъюэ скользнуло выражение, которое Цзян Ду не смогла разгадать. Заходящее солнце окрасило одну половину его лица багровым светом, наделив его странным, незнакомым ей сиянием. — Я не буду поступать здесь, в Китае.
Сердце Цзян Ду вдруг забилось так, будто оно — самолет, стремительно падающий с небес.
И хотя она понимала, что, где бы ни решил учиться этот баловень судьбы, это практически никак не повлияет на ее собственную жизнь, в тот миг, когда он объявил о своих планах уехать за рубеж, Цзян Ду все же охватило непреодолимое желание расплакаться. Словно в ту самую секунду, когда эти слова сорвались с его губ, их разделили огромные горы и реки — и больше им никогда не встретиться в этой жизни.
Она не знала, что ответить Вэй Цинъюэ. Долго и растерянно подбирая слова, она наконец смогла выдавить из себя:
— Это... здорово.
— Ну, я пошел, — Вэй Цинъюэ отряхнул одежду, закинул сумку на плечо и бросил Цзян Ду короткое, небрежное прощание.
Цзян Ду осталась стоять неподвижно. Она робко улыбнулась и сказала:
— Пока.
— Ты не идешь? — Вэй Цинъюэ был несколько удивлен тем, что она так и стояла на месте, будто вкопанная. Он вопросительно приподнял бровь, глядя на нее: перед ним стояла изнеженная, хрупкая девушка с кожей кристальной, полупрозрачной белизны — столь же чистой и мягкой, как слой облаков. Парень вдруг осознал, что девушки действительно могут родиться с такой светлой кожей: до сих пор ему всегда казалось, что все девушки выглядят совершенно одинаково, совершенно неотличимо друг от друга.
— Я подожду, пока взойдет луна. Пойду после этого, — тихо ответила Цзян Ду, в душе переживая что-то, что трудно было выразить словами.
Слова девушки показались Вэй Цинъюэ весьма любопытными: ждать восхода луны... Сам он никогда не обращал на луну никакого внимания. Для него Праздник середины осени был лишь повторением вчерашнего дня и репетицией завтрашнего — ничем особенным, абсолютно ничем.
Задумчивое выражение задержалось на лице юноши лишь на несколько секунд; он коротко кивнул и быстро растворился в толпе. В конце концов, их встреча была не более чем случайностью — а одна-единственная случайная встреча едва ли давала им право считаться знакомыми, — рассеянно подумала Цзян Ду, провожая взглядом удаляющуюся фигуру Вэй Цинъюэ.
Поднялся вечерний ветерок, и его прохлада коснулась кожи. Цзян Ду внезапно осознала, насколько одиноко было стоять здесь совсем одной, ожидая восхода луны. В сердце ее поселилась щемящая пустота. Даже если бы этот Праздник середины осени она проводила с бабушкой и дедушкой, она знала: в тот миг, когда она увидит, как на небо восходит полная луна, ее все равно охватит это чувство одиночества — чувство невиданное, новое и совершенно чуждое. Ей казалось, будто она осталась единственной одинокой душой во всем огромном мире.
Как только Праздник середины осени миновал, Цзян Ду вернулась в школу, и первым делом отправилась покупать бумагу для писем. Прямо за школьными воротами тянулся ряд небольших магазинчиков, где любили собираться девчонки: они перебирали плакаты со знаменитостями и наклейки или выбирали красивые дневники и почтовую бумагу. У Ван Цзинцзин, однако, была еще одна страсть — фотобудки. Она то и дело затаскивала Цзян Ду в эти тесные кабинки, затем начинала позировать — надувала губы, показывала пальцами «ножницы» — делала все мыслимые и немыслимые позы для фото. Цзян Ду, которой никак не удавалось изобразить хоть нечто подобное, постоянно становилась объектом насмешек Ван Цзинцзин, дразнившей ее бревном.
Бумага для писем была слишком вычурной. Цзян Ду выбрала наиболее скромный вариант, а Ван Цзинцзин уже отобрала, по ее мнению, самую красивую фотографию и собралась вложить ее в любовное письмо.
— Тебе не кажется, что я на этой фотографии получилась просто отлично? У меня такой высокий нос*! — Ван Цзинцзин самовлюбленно разглядывала снимок из фотобудки, а затем толкнула Цзян Ду в бок: — Нам лучше поторопиться, Национальный праздник* уже совсем скоро!
Стоявший позади них Линь Хайян вытянул шею и с озорной ухмылкой произнес:
— Я все слышал! Вы тут любовные письма строчите, да?
Лицо Цзян Ду мгновенно вспыхнуло, налившись пунцовым румянцем.
Ван Цзинцзин тут же размахнулась и отвесила ему увесистый тумак — она никогда не скупилась на силу в таких случаях. Линь Хайян увернулся от удара, резко наклонив голову в сторону, и при этом продолжил смеяться. Глядя прямо на Ван Цзинцзин, он проговорил:
— Поверь мне, количество девчонок, сохнущих по Вэй Цинъюэ, превышает одну тебя примерно в энное количество раз. Даже не пытайся.
— А тебя ебет?! Я буду добиваться кого захочу! — обычно Ван Цзинцзин вела себя с парнями совершенно раскованно. Однако, если ей попадался симпатичный парень, она немного сдерживала себя, изо всех сил стараясь изобразить из себя благовоспитанную барышню, чтобы не спугнуть его.
— Ты правда думаешь, что сможешь тягаться с Чжан Сяоцян? — Линь Хайян сплетничал совсем как девчонка, намеренно понижая голос и косясь в сторону парты Чжан Сяоцян, ответственной их группы по учебной части: — Даже Чжан Сяоцян не смогла заполучить Вэй Цинъюэ, и это при отличных оценках, богатой семье, да и внешности — она пусть и не красавица, но весьма примечательная.
Ван Цзинцзин совершенно ошеломленно глянула на Линь Хайяна:
— Она тоже его добивается? Тебе-то откуда знать?
— В нашей школе нет ничего, о чем бы я не знал!
— Ага, ври больше!
Цзян Ду молча слушала перебранку этих двоих. Все ее тело напряглось до предела, хотя она и мастерски скрывала это. Она отвернулась, изображая полное равнодушие к подобным сплетням, и склонилась над книгой. И все же внезапно она с пугающей ясностью осознала одну вещь: в ней самой тоже таилась темная сторона. Если даже такая исключительная девушка, как Чжан Сяоцян, не смогла завоевать его сердце, значит, у него наверняка просто заоблачные требования. Что ж, так даже лучше: это означало, что всем остальным только и остается, что вздыхать по нему издалека.
Цзян Ду испугалась своих скрытых мыслей, ей показалось, что она стала подлой, будто не может вынести чужого успеха.
Она дважды переписывала черновик первого письма, но в итоге не написала ничего сколько-нибудь примечательного. Ван Цзинцзин прочла написанное и сказала слегка разочарованно:
— Цзян Ду, то, что ты написала — пресно, просто вода! Вэй Цинъюэ совершенно не почувствует ни пламени моего сердца, ни того вулканического извержения чувств, что бушует во мне.
Цзян Ду знала, что для Ван Цзинцзин это скорее игра. Она всегда такая: вечно наводит шуму на пустом месте, постоянно говорит о том, кто ей нравится, и в кампусе может влюбиться с первого взгляда даже в чью-то спину. Впрочем, ее увлечения обычно длились не дольше трех минут: она ничуть не стыдилась отказов и тут же возвращалась к своему обычному жизнерадостному состоянию.
— Для первого раза это было бы как-то уж слишком, не думаешь? — довольно серьезно проанализировала ситуацию Цзян Ду. Она отлично знала: Ван Цзинцзин болтает просто ради красного словца и на самом деле не горит желанием добиваться этого парня. В конце концов, после возвращения с осенних каникул энтузиазм Ван Цзинцзин заметно поутих, и если бы Цзян Ду сама не подняла эту тему снова, Ван Цзинцзин, скорее всего, очень скоро и вовсе забыла бы о своем плане завоевать Вэй Цинъюэ.
В этом совете таился ее собственный, скрытый и сугубо личный умысел.
Но она не осмеливалась слишком много об этом думать: это было скорее монологом, чем любовным письмом. Учитель сяо Сюй уже сообщил всем, что первые ежемесячные экзамены состоятся сразу после праздника Национального дня. Предположительно, все будут усердно учиться во время каникул; и хотя на словах они и будут жаловаться: «Я только и делал, что развлекался, почти не готовился», — таким словам ни в коем случае нельзя будет верить.
Линь Хайян предупредил Ван Цзинцзин, чтобы она была готова к тому, что письмо ее станет лишь камнем, потонувшим в глубоком море. Ходили слухи, что Вэй Цинъюэ, получая любовные письма, даже не заглядывал в них, а сразу выбрасывал в мусорку, которое было забито осколками разбитых девичьих сердец.
Ничего страшного. Это была первая мысль Цзян Ду. Она заранее настроила себя на самый пессимистичный исход.
Тем не менее, теперь, когда Линь Хайян был в курсе секрета, Ван Цзинцзин поручила ему доставить письмо. Как только он вернулся, она взволнованно потянула парня за рукав и спросила:
— Ну что, ну что?
— Ноль реакции, ни слова не сказал.
— Ты видел, бросил ли он его в мусорное ведро?
— Да не знаю я! Он просто зашел в класс, выбросил ли он письмо после — не видел.
Цзян Ду осторожно вслушивалась в разговор, ее сердце то поднималось, то опускалось, но лицо оставалось маской спокойной невозмутимости. Она, не выдавая своих эмоций, протирала свой стол тряпкой — работала так тщательно, что поверхность чуть ли не скрипела от полировки.
На территории школы росли розы — розовые, желтые и белые, — но особенно выделялись алые, пылающие, словно гроздья яркого огня. Отражаясь в глазах, они представали ослепительным видением, неизменно излучающим великолепное сияние.
Перед праздником сяо Сюй особо подчеркнул важность предстоящих экзаменов, назначенных на самое начало новой четверти. Закончив свою речь, он отпустил класс для самоподготовки. Каким-то образом кто-то бросил реплику, положившую начало дискуссии: мол, эти тесты можно было бы и вовсе не проводить, поскольку всем и так ясно, что первое место достанется либо Вэй Цинъюэ, либо Чжан Сяоцян. В конце концов, оба они окончили самые престижные средние неполные школы и поступили в «Мэйлин», набрав наивысшие баллы на промежуточных экзаменах.
Чжан Сяоцян, очевидно привыкшая к подобным разговорам, лишь скромно покачала головой:
— В «Мэйлин» полно скрытых талантов, так что необязательно.
Поскольку она училась в элитной средней школе — той самой, что ежегодно отправляла множество выпускников в «Мэйлин», — в классе было немало ее бывших одноклассников. Они хорошо знали друг друга, поэтому их общение носило весьма непринужденный характер.
Так странно: раньше Цзян Ду почти не обращала внимания на Чжан Сяоцян, но с тех пор, как услышала те слова Линь Хайяна, она почему-то не могла удержаться от того, чтобы не разглядеть наряд Чжан Сяоцян, не проследить за ее мимикой и интонацией, когда та говорит, и не заметить, как она активно участвует в классных мероприятиях, проявляя открытость, энтузиазм и радушие.
Все это вызывало у Цзян Ду какое-то неопределенное чувство неполноценности.
— Ну да ладно, даже если Вэй Цинъюэ и займет первое место — это, по сути, не имеет никакого значения. Он ведь все равно планирует уехать за границу: говоря прямо, он не будет претендовать на одно из тех конкурсных мест, за которые здесь идет основная борьба, — многозначительно заметил один из учеников. Чжан Сяоцян улыбнулась, молча соглашаясь с этим мнением.
Цзян Ду услышала каждое слово — четко и ясно.
Так, оказывается, были и другие, знавшие о его планах уехать за границу. Она же полагала, что об этом не знает больше никто, и даже берегла эту информацию, словно священную тайну, дав себе клятву никогда не проговариваться о ней невзначай — хотя сам Вэй Цинъюэ никогда и не просил ее об этом.
Ее снова охватило неописуемое чувство досады.
Все остальные могли свободно болтать и смеяться, обсуждая Вэй Цинъюэ, — но только не она. Ей казалось, что их случайная встреча подарила ей нечто особенное: будь то все еще ощутимое тепло его прикосновения или тайное знание о его планах покинуть страну. Но в действительности все обстояло совершенно иначе: казалось, все, что касалось его — абсолютно все — было и остается предметом для открытого обсуждения в коридорах «Мэйлин».
В последний день перед началом каникул она так и не получила ответа от Вэй Цинъюэ — хотя, разумеется, особо на него и не рассчитывала. И все же сумерки в тот вечер были дивно прекрасны. Под необъятным, бескрайним небом Цзян Ду стояла в одиночестве в коридоре, у дверей своего класса, и долго-долго, завороженно вглядывалась в вечернюю зарю, прежде чем отправиться домой.
Примечания:
1* 龙飞凤舞 (lóngfēi fèngwǔ) — взлет дракона и пляска феникса (обр. о небрежном скорописном почерке)
2* имеется в виду нос с высокой переносицей, в Азии такой тип носов считается выдающимся признаком красоты
3* 国庆节 (guóqìngjié) — День образования КНР, Национальный день (государственный праздник Китая, 1 октября)