Глава 9.
В день праздника, 1 октября, Вэй Цинъюэ подвернул ногу, играя в мяч, и именно тогда, лежа на балконе в сумерках, он из скуки развернул это письмо.
Он получал много писем и часто просто выбрасывал их, даже не задумываясь. Вэй Цинъюэ совершенно не интересовали такие школьные увлечения; не было ни одной девушки, которая бы ему нравилась сейчас, и не было таковой в его жизни вообще когда-либо.
За всю свою жизнь он уже был достаточно сыт по горло «соплями с сахаром», что вызывали лишь головную боль. Ему было непонятно, какой смысл в том, чтобы кого-то любить.
Если и существовало какое-либо совпадение, то оно, несомненно, проявилось именно в этот момент. Когда затянувшиеся сумерки озарились нежным теплом — словно пара ласковых рук, лежащих на его коже, — он открыл первое письмо.
Почерк девушки был детским — напоминал почерк ученицы начальной школы — и чрезмерно ровным и тщательным. Первое впечатление Вэй Цинъюэ было явно негативным, и он почти незаметно нахмурился.
«Надеюсь, это письмо застанет тебя в хорошем настроении.
Я понимаю, что данное послание может тебя побеспокоить, но все же не могла не написать его. Думаю, это, наверное, всего лишь одно из множества писем, которые ты получаешь... совсем обычное и ничем непримечательное, поэтому уже будет счастьем, если ты прочитаешь эти строки.
Если ты все-таки открыл это письмо — интересно, когда именно это происходит? Я также не знаю, каким образом эта бумага в конце концов окажется в твоих руках и какие чувства — если таковые возникнут — ты испытаешь в тот миг, когда эти слова попадут в поле твоего зрения. Возможно, ты не почувствуешь ровным счетом ничего.
Но я хочу сказать тебе, что пишу это письмо ночью.
Я больше всего люблю ночь. Многие мои одногруппницы боятся темноты, но я — нет. Тихая и безмолвная ночь, напротив, дает мне ощущение безопасности, особенно когда у меня на душе тяжело. Ночь словно заслон, отгораживающий от всех суетных забот, и я могу в одиночестве тихо размышлять, и никто об этом не узнает. Поэтому я решила взяться за ручку в мое самое любимое время суток.
Интересно, а какое время суток больше всего нравится тебе?
Сейчас осень. Интересно, замечал ли ты: если встать в коридоре, прямо у входа в классы, и посмотреть на юго-восток, можно увидеть платан, растущий возле библиотеки. Его листья уже начали желтеть. Когда наступит зима, он непременно будет стоять совершенно голым — напоминая старого монаха с крепким, массивным черепом.
На самом деле, когда я думаю о том, что те немногие живописные уголки в школе, возможно, тоже попадали в поле твоего зрения, я очень радуюсь, как будто ты вдыхаешь в них новую жизнь (возможно, это звучит немного чересчур?). Конечно, все совсем не так, но даже если ты никогда не обращал на это внимания, мне очень нравится обстановка в нашей школе.
Мне кажется, я написала кучу ерунды — скучной и наивной. Надеюсь, ты, как отличник, не будешь меня за это порицать. Мне очень хотелось бы не спать всю ночь и писать тебе еще бессмыслицы, но это невозможно, потому что мне тоже нужно учиться и сдавать вступительные экзамены в университет. Уверена, как и тебе. Осмелюсь спросить: в какой университет ты хотел бы поступить? Вот я надеюсь учиться в Пекине, но с моими оценками мне, конечно, не светит поступление в особо престижное место. Наверное, я вообще единственный человек, который хочет поехать в Пекин просто потому, что Юй Дафу* написал «Осень в старой столице»*.
Ничего страшного, если ты решишь не отвечать на эти вопросы. Мне будет вполне достаточно просто знать, что ты прочел мое письмо.
Если это письмо вдруг потеряется, а кто-то его найдет и прочитает, я, наверное, просто сгорю со стыда. Кто бы ни прочитал его, пожалуйста, не смейтесь надо мной слишком сильно. Спасибо.
Эх... За моим окном бродячие кошки — зовут друг друга, одна за другой. Я видела их сегодня днем: их темные блестящие глаза на мгновение останавливаются на тебе, а потом их владельцы отворачиваются и бесшумно исчезают. Моя бабушка часто кормит их остатками еды.
Хотела бы я закончить это письмо чем-то запоминающимся, но, к сожалению, меня прервали кошки, так что на этом я закончу. Всего хорошего».
Неожиданный конец для письма.
Что это вообще такое? Вэй Цинъюэ, читая, все время хмурился. Разве так выглядят любовные письма девушек? Он не раз открывал такие записки, и, кажется, выглядели они явно не подобным образом.
Тем не менее, он должен был признать, что терпеливо прочитал его целиком — возможно, просто потому, что кто-то еще, как и он, любил позднюю ночь.
Только тогда Вэй Цинъюэ заметил: в начале не было приветствия, а в конце — подписи. Другими словами, если бы это письмо не попало ему прямо в руки, оно могло быть адресовано кому угодно.
Когда тот парень из соседней группы передал ему записку, он вообще не обратил ни малейшего внимания на имя девушки. Теперь же, как бы он ни старался его вспомнить, оно оставалось лишь смутным, отдаленным звуком.
Но это не имело значения. Вэй Цинъюэ знал, что подобные увлечения со временем угаснут, единственным фактором было то, сколько времени это займет. Он не собирался отвечать, да и знать, кто в него влюблен, ему было тоже неинтересно.
Особенно когда почерк был настолько ужасен. Вэй Цинъюэ сам не понимал, как он набрался терпения дочитать это до конца. Твою ж.
Он хорошенько сложил письмо и кинул его в шкафчик для хранения вещей на балконе. По всей территории жилого комплекса росли османтусы; их густой, тяжелый аромат, приносимый ветром, нахлынул на него волнами, словно бушующий прилив. Парень подозревал, что любой жилой комплекс непременно должен был быть проклят подобными удушающими цветами. Он поднялся и закрыл окно.
Каникулы выдались долгими, и городская библиотека каждый день была переполнена людьми. Цзян Ду приходила туда изо дня в день, но ни разу и не увидела того человека, которого так жаждала встретить.
Она возвращалась домой в полном унынии, и даже еда, которую готовила бабушка, казалось, утратила свой вкус.
Сидя за письменным столом среди груды книг и учебных материалов, она одну за другой прорабатывала учебные дисциплины — занятие, казавшееся бесконечным. Время от времени Цзян Ду поднимала глаза к окну, погружаясь в короткие грезы. При одной лишь мысли о том, что она действительно написала Вэй Цинъюэ такое письмо, она мгновенно испытывала мучительный, жгучий стыд. Она резко развернулась, бросилась на кровать и спрятала голову под подушку.
Без воздуха она продержалась около десяти секунд, прежде чем ей пришлось отбросить подушку. Она резко выпустила воздух, и каждый ее вздох сопровождался сильным стуком сердца.
Лежа на кровати, Цзян Ду не могла удержаться и беспокойно ворочалась, охваченная приливом неугомонной энергии.
Какая стыдоба — как она вообще могла написать нечто подобное? Хуже всего было то, что чем чаще она прокручивала это в голове, тем сильнее чувствовала стыд. И все же, в глубине души, она знала с абсолютной уверенностью: рано или поздно у нее неизбежно случится очередной такой «приступ», и она снова напишет что-нибудь точно такое же.
Снаружи бабушка постучала в дверь. Цзян Ду резко вскочила, ловко выгнувшись всем телом, и поспешно поправила одежду.
Когда дверь открылась, показалось улыбающееся лицо бабушки:
— Сокровище, тетя Ли с нижнего этажа передала тебе карточку книжного магазина «Синхуа». Ты можешь использовать ее для покупки книг — вот, держи.
Глаза Цзян Ду загорелись. Она снова сможет покупать книги, причем, в некотором смысле, бесплатно. Она не любила пользоваться чужой добротой, но все же была очень рада, что тетя Ли подарила ей книжную карту.
— Твоя мама... — видя ее такую реакцию, старушка инстинктивно начала произносить эту фразу, но затем, внезапно осознав свою ошибку, резко умолкла. Глядя в бабушкины глаза, которые вдруг стали избегать ее взгляда, Цзян Ду почувствовала, как что-то подступило к груди, бурля и перекатываясь, и она чуть не выпалила какой-то вопрос.
Но не сделала этого. Она вообще ничего не сказала, только одарила бабушку милой улыбкой, делая вид, будто ничего не услышала.
— Я подарю тете Ли один из своих маленьких цветочков в горшке — в знак благодарности.
Это были цветочные саженцы, которые дедушка привез из деревни во время летних каникул. Цзян Ду сама ухаживала за ними, и каждый горшочек выглядел живым и здоровым.
Праздники подошли к концу, но Цзян Ду так ни разу и не встретила Вэй Цинъюэ в городской библиотеке. Зато в последние два дня она неожиданно столкнулась с другими своими одногруппниками. Завязался разговор, ребята обсуждали свои планы на поступление в вузы — перемывали косточки тем, кто родом из богатых семей и, вероятно, отправится учиться за границу. Посреди этой болтовни вдруг всплыло имя Вэй Цинъюэ. Цзян Ду слушала молча, словно тихий незаметный жучок, но в глубине души ее грызло сожаление — сожаление о том, что в тот день она не спросила Вэй Цинъюэ, в какую страну он собирается ехать и какой университет выбрал.
В последний день каникул, посвященных Национальному дню, одноклассники постепенно стали возвращаться в школьный кампус. К вечеру, когда начались вечерние занятия по самоподготовке, в классе царила шумная атмосфера: накопившиеся за несколько дней разговоры требовали выхода.
Похоже, письмо ее так и осталось без ответа. Проходя мимо первого класса, Цзян Ду искоса бросила туда мимолетный взгляд, но, к сожалению, слишком быстро — кроме мельтешения снующих туда-сюда фигур, она ровным счетом ничего не разглядела.
На следующий день, в понедельник, во время поднятия флага она не увидела Вэй Цинъюэ, что было совершенно необычно. Цзян Ду несколько раз прищурилась, пытаясь разглядеть его, но так и не смогла его нигде найти.
Это было очень странно.
Он же был тем, кто должен поднимать флаг — как он мог отсутствовать в понедельник? И на каникулах он так и не появился в библиотеке. Он заболел? Или... подрался с кем-то?
Под влиянием таких мыслей даже самая скромная и послушная девочка могла обрести необъяснимую смелость. Поколебавшись несколько секунд, Цзян Ду тихонько потянула за рукав стоящую перед ней Чжан Сяоцян:
— У меня болит живот. Не могла бы ты потом сказать учителю Сюю, что я убежала в уборную?
Одним небесам лишь знать, но Цзян Ду действительно научилась лгать. Ее лицо покраснело, а сердце бешено заколотилось в груди.
И небеса, должно быть, наказали ее за это. Едва она выбежала, как у нее действительно начал слабо болеть живот. Пораженная тем, как быстро последовала расплата за ложь, и чувствуя себя совершенно раздосадованной, Цзян Ду ничего не оставалось, как броситься в туалет.
На самом деле туалеты были на каждом этаже учебного корпуса, но они были небольшие. Рядом с рощей гинкго по левую сторону здания находилась еще одна просто огромная уборная, и иногда, если ученикам не хотелось ждать в переполненных туалетах на этажах, они спускались туда.
Солнечные лучи редко пробивались сквозь листву деревьев.
Цзян Ду внезапно заметила стоявшую там фигуру, которая внаглую курила. За время каникул он, казалось, — и она не могла понять, была ли это просто игра света? — стал еще выше. Он почему-то напомнил ей деревья из первобытного леса — нет, скорее, безымянную растительность, скрывающуюся под кронами этих деревьев. Которые, поймав лучик солнца, без колебаний стремительно тянутся вверх, не упуская ни единой возможности для роста.
Парень тоже заметил ее. Сначала его лицо было бесстрастным, словно от него исходила угроза. Но почему-то этот его вид показался Цзян Ду забавным, и она не смогла сдержать улыбки.
Этот тип... вместо того, чтобы присутствовать на церемонии поднятия флага, он прячется здесь и тайком курит? Почему он вечно ведет себя как какой-то хулиган?
Как будто заметив ее едва заметную улыбку, Вэй Цинъюэ поздоровался с ней, громко окликнув ее по имени. Цзян Ду сделала вид, что совершенно спокойна, кивнула и как бы между делом спросила:
— Ты не пошел на поднятие флага?
Показалось, будто и боль в животе прошла.
Вэй Цинъюэ лишь улыбнулся, зажимая сигарету между большим и указательным пальцами и делая несколько глубоких затяжек.
— Какое совпадение, ты меня каждый раз подлавливаешь. Только не донеси на меня завучу, а то я тебе наваляю.
Только послушайте — разве так должен говорить лучший ученик?
Цзян Ду хотелось бы вести себя более естественно в его присутствии, но потом она вспомнила то письмо. Ощущение было сродни тому, как если бы Вэй Цинъюэ застал ее нагишом — хотя он и не знал, что это именно она написала его... все равно было невероятно неловко и ужасно стыдно.
Ее лицо вспыхнуло багровым румянцем. Она на мгновение замешкалась, прежде чем наконец смогла пробормотать:
— Я не люблю трепаться о других.
Ей очень хотелось добавить, что ему не стоит драться с другими и не стоит подражать взрослым, куря сигареты, но, глядя на его непокорный и безразличный вид, Цзян Ду впервые на себе осознала, что значит, когда «хочется поспорить, но все слова напрочь забыты».
Примечания:
1* Юй Дафу (1896—1945) — выдающийся китайский писатель, поэт, публицист; «Осень в старой столице» — знаменитое лирическое эссе поэта, написанное в 1934 году (тонкое, глубоко меланхоличное произведение, признанное шедевром китайской прозы XX века)