Религиозная грешница

Пятница началась с того, что я проснулся от холода. На часах было ровно десять утра. Я повернулся на бок, нащупал на полу разряженный телефон и воткнул в него кабель зарядки. Пришлось подождать пару минут, пока на экране не загорится тусклый значок батареи, а затем система наконец загрузилась, выплюнув пачку уведомлений.

Среди кучи сообщений из стримерских чатов висело одно от Евы, отправлено в восемь утра.

Ева: Я уезжаю завтра утром и я хочу увидеть тебя сегодня. вечером, приду в 19:00.

Я уставился в экран, чувствуя, как внутри все медленно пустеет, словно из меня разом откачали весь воздух. Завтра. Я, конечно, знал, что этот день наступит, высчитывал его в уме, но когда увидел эту строчку на экране, реальность бахнула по голове, как обух.

«Она уезжает завтра,
подумал я, продолжая тупо смотреть на светящийся дисплей. На два ебаныэ месяца. Я понятия не имею, как прощаться.  Я даже "буду скучать" толком сказать не могу, чтобы это не прозвучало глупо или фальшиво. Я просто буду сидеть здесь, курить одну за другой, пока она будет устраиваться в каком-то чужом холодном городе. И я ничего не смогу с этим сделать».

Я поднялся с дивана, шлепая босыми ногами по ледяному полу, и побрел на кухню. Поставил чайник, насыпал в чашку остатки старой заварки из пакетика. За окном двор казался вымершим: редкий снег лениво кружился в сером воздухе, а наша лавочка у третьего подъезда стояла абсолютно пустая, засыпанная ровным белым слоем. У нас еще был целый день, был вечер. Но я уже физически ощущал эту наваливающуюся тишину, которая останется здесь после ее отъезда.

Весь день прошел в каком-то полубредовом состоянии. Я пытался занять себя хоть чем-то, чтобы не смотреть на часы каждую минуту. Запустил игру, сыграл один раунд, но пальцы не слушались клавиатуры, я постоянно тупил, сливался в самых простых ситуациях и в итоге просто закрыл. Попробовал запустить трансляцию, подумал, что общение с чатом хоть немного меня отвлечет, но выключил стрим через двадцать минут. Я просто сидел перед камерой с каменным лицом, не в силах выдавить из себя ни одной привычной шутки, а расспросы зрителей о том, почему я такой хмурый, только злили.

В три часа дня я не выдержал и взял телефон.

Ростик: я буду ждать тебя в семь

Ева: Я приду. 

Я отбросил телефон на подушку, лег на диван и уставился в потолок. Как я буду смотреть на этот потолок два месяца в полном одиночестве? Чем я буду забивать эту пустоту, к которой уже успел отвыкнуть? Ответов не было, и от этого неопределенного ожидания зудело где-то под кожей.

Ровно в семь вечера в прихожей раздался короткий, негромкий звонок. Я подскочил с дивана так быстро, что едва не снес журнальный столик, и рванул открывать.

Ева стояла на пороге.

На ней был ее неизменный серый кардиган под расстегнутым пуховиком, светлые волосы слегка припорошило снегом, а на лице играла ее привычная, тихая и едва заметная улыбка. Я смотрел на нее и чувствовал, как внутри все переворачивается от осознания того, что завтра в это же время ее здесь не будет.

— Привет, — тихо сказала она, проходя в прихожую.

— Привет, — я закрыл дверь на замок, и этот звук показался мне непривычно громким в тишине квартиры.

Она сняла куртку, аккуратно повесила ее на спинку стула и повернулась ко мне, внимательно всматриваясь в мое лицо своими спокойными серыми глазами.

— Ты сегодня молчишь даже больше обычного, — заметила она, делая шаг навстречу.

— Я всегда молчу, когда сказать нечего, — буркнул я, стараясь не смотреть ей прямо в глаза. — Просто... завтра ты уезжаешь.

— Да, уезжаю, — Ева подошла совсем близко и осторожно взяла меня за руку. Ее пальцы, как всегда, были холодными с мороза, и это привычное прикосновение подействовало на меня успокаивающе. — Но сегодня я еще здесь. Давай не будем говорить о завтрашнем дне.

«Думать о сейчас, подумал я, сжимая ее ладонь в своей. Легко сказать. Я смотрю на нее и вижу каждую деталь: как падает свет от тусклой лампы на ее ключицу, как вздрагивают ее ресницы, как она дышит. И я понимаю, что мне придется хранить все это в памяти два месяца. И от этого становится страшно».

Мы сели на диван, по-прежнему не выпуская рук друг друга. Я потянулся вперед, обхватил ее лицо ладонями и поцеловал. Этот поцелуй был совсем не похож на наши прошлые разы. В нем не было той нервной, злой спешки, которая случилась после нашей первой крупной ссоры, и не было неловкого страха подсобки. Он был медленным, тяжелым и тягучим, словно мы оба пытались растянуть каждую секунду, зная, что время работает против нас.

Ева ответила сразу, ее руки поднялись, зарываясь в мои кудри на затылке, притягивая меня еще ближе. Я медленно уложил ее на диван, на ходу снимая с нее свитер, а затем кардиган. Она не торопила меня, просто лежала, глядя мне прямо в глаза со странным, спокойным и глубоким выражением.

**

Ева смотрела на его лицо, склонившееся над ней в полумраке комнаты. Ростик сегодня был другим. В его движениях не осталось и следа от привычной угрюмости или резкости; он прикасался к ней так бережно и осторожно, словно она была сделана из тончайшего стекла. Его пальцы медленно очерчивали линию ее ребер, задерживаясь на талии, и Ева чувствовала, как от этих неторопливых прикосновений внутри нее поднимается ровная, теплая волна.

Она не хотела думать о том, что завтра в девять утра поезд унесет ее далеко на север.

Он раздевал ее медленно, почти ритуально, заставляя ее кожу гореть от каждого прикосновения. Ева больше не чувствовала того удушливого, парализующего стыда, который мучил ее в самом начале их отношений. Этот диван, его комната, его сильные руки, все это теперь казалось ей ее единственным настоящим домом, из которого ей так не хотелось уезжать.

**

Я вошел в нее медленно, чувствуя, как она вся подается мне навстречу, обхватывая мои плечи руками.

— Я хочу запомнить, — хрипло выдохнул я ей в шею, сжимая ее бедра.

— Что запомнить? — так же тихо прошептала она.

— Это все. Тебя. То, как ты сейчас на меня смотришь.

Ева ничего не ответила, только крепче прижала меня к себе, обвивая мои ноги своими. Ее дыхание становилось все более частым и прерывистым, она больше не пыталась сдерживаться или прятать лицо в подушку, как делала раньше из страха издать хоть какой-то звук.

Когда она кончила, это произошло так тихо и одновременно мощно, что я на секунду замер. Ева судорожно выдохнула, ее тело напряглось под моими руками, и она впервые вслух, надтреснутым и дрожащим голосом произнесла мое имя:

— Ростик...

Этот тихий звук пробил меня сильнее, чем любое признание. Я никогда не думал, что мое имя может звучать так, словно оно действительно имеет для кого-то значение, словно оно несет в себе какую-то особенную ценность. Я ускорился, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой, горячий узел, и кончил через минуту, уткнувшись лицом в ее влажные светлые волосы.

Мы лежали неподвижно, прижавшись друг к другу телами, и слушали, как за окном свистит морозный ветер. Нам обоим не хотелось двигаться, словно любое изменение позы могло разрушить это хрупкое, звенящее единение.

Прошло около получаса. Мы продолжали лежать на диване, натянув одеяло до самых подбородков. В комнате было темно, только синий свет от зарядного устройства телефона отбрасывал длинные, холодные тени на стену. Ева устроилась головой у меня на груди, мерно вздыхая, а я лениво перебирал пальцами ее светлые пряди, чувствуя, как ее сердце бьется в один такт с моим.

— Я ведь завтра действительно уезжаю, Ростик, — тихо произнесла она, нарушая тишину.

— Я знаю, — глухо ответил я.

— Ты правда будешь скучать? Только не надо опять шутить про секс, ладно? Мне сейчас не смешно.

Я вздохнул, утыкаясь подбородком в ее макушку:

— Я уже говорил тебе на лавочке. Я буду скучать не только по этому.

Ева приподняла голову, всматриваясь в мое лицо в полумраке. В ее глазах блеснул отраженный свет уличного фонаря.

— Я тоже буду скучать, Рост.

— И я хочу, чтобы ты вернулась, — я привлек ее к себе и крепко поцеловал в лоб.

Слова Ростика «я хочу, чтобы ты вернулась» отозвались в душе Евы глубоким, звенящим аккордом.

Он никогда не говорил ей красивых слов, не давал клятв верности, но в этом его простом, хриплом признании было столько настоящей, выстраданной силы, сколько она не слышала ни от одного человека в жизни. Это был его осознанный выбор.

Она снова положила голову ему на грудь, слушая ровный, сильный стук его сердца, и закрыла глаза. Ей больше не было страшно перед завтрашней дорогой.

Утром я проснулся от тихого шороха одежды. Ева уже стояла у дивана, застегивая пуговицы своего серого кардигана. Ее лицо казалось очень бледным и сосредоточенным в этом блеклом свете.

— Ты уже уходишь? — хриплым от сна голосом спросил я, приподнимаясь на локте.

— Да, Ростик, — она тихо подошла к дивану и присела на край. — Поезд в девять. Мне нужно быть на вокзале в половине девятого, мама обещала проводить.

— Я пойду с тобой, — я начал натягивать джинсы, но Ева мягко положила ладонь мне на плечо, останавливая.

— Не надо, пожалуйста. Я очень не люблю все эти прощания на перронах, это будет слишком тяжело.

— А как надо? — я посмотрел на нее снизу вверх.

— Давай просто... я уйду сейчас. А ты будешь знать, что я обязательно вернусь.

Я взял ее за руку, крепко сжимая ее холодные пальцы в своей ладони:

— Ты ведь вернешься, Ева? Обещаешь?

Она посмотрела на меня долгим, глубоким взглядом, в котором не было ни капли сомнения:

— Обещаю, Ростик. Я вернусь. Обязательно.

Она наклонилась, быстро поцеловала меня в губы,?этот поцелуй был легким и прохладным, как первый утренний снег, затем резко поднялась, подхватила свою сумку и вышла в прихожую. Спустя секунду я услышал тихий щелчок закрывшейся входной двери и удаляющиеся шаги на лестнице.

Я быстро подошел к окну и прижал лоб к холодному стеклу. Через минуту ее одинокая фигура в темном пуховике пересекла наш заснеженный двор. Ева шла быстро, не оборачиваясь назад, мимо нашей пустой лавочки, мимо судорожно мигающего желтого фонаря. Она скрылась за аркой, и двор снова погрузился в безжизненную, серую тишину.

В восемь утра я сидел на кухне, тупо глядя на остывающую чашку чая. Я так и не сказал ей «я люблю тебя». Не сказал красивых прощальных фраз, которые, наверное, должен был сказать. Но я сказал главное то, что буду ее ждать. И она пообещала вернуться.

Я открыл галерею в телефоне и нашел ту единственную фотографию, которую успел сделать тайком, когда она помогала в церковной лавке: Ева стоит в полумраке, среди свечей, с тем самым спокойным, чистым выражением лица.

«Я умею ждать, подумал я, затягиваясь сигаретой и глядя на пустую лавочку за окном. Я не умею красиво говорить, не умею притворяться хорошим.

Я положил телефон на стол и поднял глаза к потолку.