12 глава
В первые дни января учебные корпуса университета всегда пахли одинаково: мокрой шерстью студенческих пальто, дешевым хлором от вымытых полов и застоявшимся холодным воздухом, который не успевал прогреваться за короткие праздничные каникулы. На дневной паре по текстологии в аудитории было полутемно из-за низкого свинцового неба за окнами. Ева сидела на самой задней парте, методично записывая в тетрадь особенности почерка писцов Остромирова Евангелия. Ее пальцы слегка онемели от сквозняка, тянувшего от старой оконной рамы.
В середине лекции дверь аудитории тихо скрипнула. Вошла староста курса, держа в руках узкий, распечатанный на скорую руку лист бумаги, официальное распределение деканата на зимне-весеннюю архивную практику. Лист медленно передавали по рядам, и до Евы он добрался лишь к концу пары, уже слегка помятый и исписанный чужими карандашными пометками.
Она отыскала свою фамилию в середине списка. Напротив нее ровным машинным шрифтом было выведено направление: Вологодский государственный архив. Срок два месяца, начиная с середины февраля.
Ева аккуратно положила лист на край парты и несколько секунд просто смотрела на эти буквы, чувствуя, как внутри нее медленно, но отчетливо оседает что-то тяжелое и холодное. Вологда. Почти двенадцать часов на поезде. Два месяца в чужом, морозном городе, в общежитии, среди бесконечных пыльных папок и незнакомых людей.
Но страшнее всего было не это. Два месяца без него.
Они только-только начали находить общий ритм, только научились сидеть на лавочке без глупого защитного напряжения и разговаривать без масок. Их хрупкий, странный мир, собранный из злых стримов, церковной тишины и ночных встреч, только обрел хоть какую-то устойчивость. И теперь ей нужно было уехать.
«Он не будет ждать, подумала она, бесцельно переводя взгляд на заснеженные ветви деревьев за стеклом. Он просто не умеет этого делать. Ему станет скучно, или он разозлится, решив, что я его бросила. Он вернется к своим стримам, к кальянам, к парням, и через две недели у него на диване будет сидеть кто-то другой. А я даже не смогу ничего исправить оттуда, из своей Вологды».
Она аккуратно сложила лист вчетверо, спрятала его в глубокий карман холщовой сумки и закрыла тетрадь, хотя до конца лекции оставалось еще пятнадцать минут. Писать больше не хотелось.
Следующие три дня Ева не находила в себе сил написать ему первой. Ростик присылал короткие, привычные сообщения в телеграм, спрашивал, как учеба или не замерзла ли она по дороге домой, но она отвечала односложно: «Нормально», «Да, все хорошо», «Очень устала, ложусь спать». Ей казалось, что если она напишет чуть больше, то не выдержит и расскажет все прямо в сообщении, а говорить о таком через экран телефона было бы самым трусливым поступком.
Ростик чувствовал это молчание. Его сообщения становились все более редкими и осторожными; он не лез с расспросами, боясь наткнуться на холодность, которую принимал за обычную девичью обиду или усталость от его сложного характера. Они оба словно замерли перед невидимой стеной, не решаясь сделать шаг навстречу.
В четверг вечером Ева вышла во двор раньше обычного.
Мороз окреп, под ногами противно скрипел замерзший наст, а воздух казался таким плотным, что его было трудно вдыхать. Она села на их лавочку у третьего подъезда, плотно запахивая серый кардиган под пуховиком, и уставилась на старый уличный фонарь. Тот судорожно мигал раз в несколько секунд, издавая тонкий, едва слышный электрический треск.
«Я должна сказать ему сегодня, думала она, пряча замерзшие руки в рукава куртки. Прямо сейчас, как только он придет. Нельзя больше тянуть, это нечестно. Пусть он разозлится, пусть скажет, что ему все равно. Главное закончить эту неопределенность. А если я промолчу, то просто сойду с ума от этого ожидания».
Ростик появился из темноты арки около одиннадцати вечера. Он шел медленно, засунув руки глубоко в карманы куртки и опустив голову. Заметив ее на лавочке, он заметно ускорил шаг, подошел и молча сел рядом, на привычное расстояние в полметра. Достал сигарету, чиркнул зажигалкой, прикрывая огонек ладонью от ветра, и сделал глубокую затяжку.
Ева молча смотрела на то, как сизый дым мгновенно растворяется в морозном воздухе.
— Ростик, — тихо позвала она, нарушая тишину двора. — Мне нужно сказать тебе одну вещь.
Он повернул к ней голову, и в свете мигающего фонаря его лицо показалось ей очень бледным и напряженным.
— Что случилось? — глухо спросил он. — Ты опять из-за моих стримов загоняешься?
— Нет, дело не в стримах, — Ева перевела взгляд на свои ботинки. — Я уезжаю через месяц. На практику. От университета. В другой город, на два месяца.
Ростик замер с сигаретой у губ. В темноте двора было слышно только, как тихо шуршит снег, подгоняемый ветром. Он медленно опустил руку, стряхнул серый пепел прямо на свои джинсы и уставился куда-то мимо нее, в глубину детской площадки.
— И надолго? — спросил он, и его голос прозвучал удивительно ровно, почти безразлично.
— Я же сказала. На два месяца. В Вологду.
— Ну ок, — коротко бросил он, делая очередную затяжку.
Ева почувствовала, как внутри нее что-то резко оборвалось, оставив после себя острую, ледяную пустоту. Она ждала от него чего угодно: злости, расспросов, даже глупых шуток в его обычном стиле. Но это ленивое, безразличное «ну ок» ударило ее сильнее, чем если бы он просто встал и ушел.
— Ну ок? — переспросила она, и в ее голосе впервые прорезались резкие, злые нотки. — И это все, что ты можешь мне сказать? Я уезжаю на два месяца в чужой город, а у тебя только «ну ок» находится?
Ростик медленно повернулся к ней, его глаза из-под нахлобученной на лоб шапки смотрели холодно и упрямо:
— А что ты хочешь, чтобы я тебе сказал, Ева? Начать ныть, чтобы ты осталась? Это твоя учеба, твоя практика. Я-то тут при чем?
— Я хотела услышать, что тебе не все равно! — она поднялась с лавочки, чувствуя, как к горлу подступают горячие, горькие слезы. — Хотела услышать, что ты будешь скучать, что я тебе нужна хотя бы немного. Но ты же у нас слишком гордый, слишком крутой для нормальных человеческих чувств. Тебе проще прикинуться бревном, лишь бы никто не подумал, что ты умеешь что-то чувствовать.
— Да потому что я не умею! — Ростик тоже вскочил с лавочки, швыряя недокуренную сигарету прямо в снег. — Я не как ты, я нихуя не умею подобного говорить! Я не умею обещать, что буду сидеть у окна и плакать по ночам. Я такой, какой есть, ты это знала с первого дня.
Ева стояла перед ним, глядя на его тяжело вздымающуюся грудь, и чувствовала, как злость уходит, уступая место тяжелой, невыносимой усталости. Ей безумно хотелось развернуться и убежать в свой подъезд, закрыть дверь на все замки и больше никогда не возвращаться на эту лавочку. Но она знала: если она сейчас уйдет, они больше никогда не встретятся. Их хрупкая связь просто разорвется окончательно.
Она медленно опустилась обратно на лавочку, пряча лицо в ладонях. Плечи ее мелко задрожали.
— Ты просто идиот, Ростик, — тихо, сквозь слезы произнесла она.
— Я знаю, — глухо отозвался он.
Он постоял рядом еще несколько секунд, переминаясь с ноги на ногу, а затем нерешительно сел обратно. Протянул руку и неловко, словно боялся, что она его оттолкнет, притянул ее к себе за плечо. Ева не стала сопротивляться. Она уткнулась лицом в жесткую, холодную ткань его пуховика, вдыхая знакомый запах табака и стирального порошка. Его руки были теплыми, несмотря на мороз, и он прижимал ее к себе с какой-то отчаянной, молчаливой силой.
— Ты будешь скучать? — тихо спросила она в его плечо, пытаясь унять дрожь.
Ростик помолчал секунду, а затем выдавил из себя с кривой, защитной усмешкой:
— По сексу точно буду.
Ева резко отстранилась, глядя на него с обидой и болью в покрасневших от слез глазах:
— А по мне? Просто по мне ты будешь скучать, Ростислав?
Он ничего не ответил. Просто смотрел на нее своими темными, уставшими глазами, в которых сейчас не было привычной злости, только растерянность и глухой, затаенный страх.
Ева отвернулась, быстро вытирая слезы тыльной стороной ладони. Ей было больно от его молчания, но она физически чувствовала, как его тяжелая ладонь легла ей на спину, медленно поглаживая через пуховик. Он не умел утешать, не знал нужных слов, но это его простое, неуклюжее прикосновение говорило сейчас больше, чем любые длинные признания.
— Я не хочу уезжать, — тихо всхлипнула она.
— Я знаю, — негромко ответил он.
— Но я должна. Это практика, если я не поеду, меня просто не допустят до сессии.
— Я знаю, Ева. Все нормально. Пошли домой, а то ты совсем замерзла уже.
Мы поднимаемся по темной лестнице моего подъезда в полном молчании. Лифт, как всегда, не работает, и звук наших шагов гулко отдается от бетонных стен площадок. Я иду впереди, чувствуя спиной ее присутствие, и внутри меня все горит от злости на самого себя. «По сексу буду скучать... Ну и кто я после этого? думаю я, проворачивая ключ в тугом замке своей двери. Конченый ебанат, который испугался сказать нормальные слова девчонке, которая ради меня на мороз выходит».
В квартире я не включаю свет. В прихожей тускло светят только синие цифры на микроволновке и серое марево из грязного окна комнаты. Мы разуваемся, и Ева молча проходит к дивану, садясь на самый край.
Я сажусь рядом, нахожу в темноте ее маленькую, ледяную ладонь и крепко сжимаю в своих пальцах.
— Я не хочу спать, — тихо произносит она, глядя перед собой. — Давай просто посидим так.
— Давай, — соглашаюсь я.
Она медленно опускает голову мне на плечо.
Я обнимаю ее за спину, чувствуя под пальцами ее мелкую, едва заметную дрожь. В темноте дышать становится легче, здесь нет веб-камеры, нет чата с тупыми смайлами, нет пацанов из кальянной.
— Ростик, — тихо зовет она через какое-то время.
— М?
— Ты будешь меня ждать?
Я перевожу взгляд на окно, за которым кружатся редкие снежинки.
— А ты? — спрашиваю я в ответ.
— Я спросила первая, это нечестно.
Я глубоко вздыхаю, чувствуя, как тепло ее тела медленно согревает меня через футболку.
— Я не умею обещать, Ева. Ты же знаешь. Я не знаю, что со мной завтра будет, но я знаю, что сейчас я очень сильно не хочу, чтобы ты уезжала в эту свою Вологду.
Она молчит несколько секунд, а потом я чувствую, как ее голова чуть плотнее прижимается к моему плечу.
— Это уже что-то, — тихо говорит она.
— Я буду скучать, — произношу я, и эти слова выходят из меня с таким трудом, словно я ворочаю тяжелые камни.
— Ты уже говорил про секс, я помню.
— Не только по сексу, — я перебиваю ее прежде, чем она успевает снова замкнуться.
Я чувствую, как она замирает. В темноте комнаты слышно только мерное тиканье моих старых настенных часов.
— Ты сказал это, — шепчет она, и в ее голосе слышится слабая улыбка. — Ты только что сказал больше, чем за все время, что мы знакомы.
— Я не умею, Ева, но я пытаюсь. Ради тебя пытаюсь, понимаешь?
Она поворачивается ко мне, обнимает за шею и утыкается лицом мне в грудь, слушая, как бешено колотится мое сердце. Я прижимаю ее к себе так сильно, как только могу, и думаю о том, что эти два месяца разлуки будут для меня самым паршивым временем в жизни. Но я буду ждать. Даже если никогда не скажу ей об этом вслух.
Дома Ева тихо разделась в прихожей, стараясь не разбудить маму. Прошла в свою комнату, не зажигая свет, и опустилась на край постели. Телефон в ее руке тускло светился синеватым экраном. Она открыла их диалог с Ростиком, долго смотрела на мигающий курсор в строке ввода, а затем быстро, не давая себе времени передумать, набрала текст:
Ева: Я не знаю, что будет через два месяца, но я знаю, что я хочу, чтобы ты был рядом, даже если ты молчишь или ворчишь, я хочу тебя.
Она нажала кнопку отправки и быстро положила телефон экраном вниз на тумбочку, словно испугавшись собственной смелости.
**
Я лежу на диване, уставившись в потолок, и никак не могу уснуть. Мои мысли все еще там, в темноте комнаты, где она сидела рядом со мной и слушала мое сердце.
Экран телефона на полу внезапно вспыхивает, озаряя угол комнаты блеклым светом. Я тянусь за ним, открываю уведомление и замираю. «я хочу тебя». Простые, честные слова без всяких условий и дурацких намеков.
Я долго смотрю на этот экран, чувствуя, как внутри разливается какая-то щемящая, сладкая тоска. Я не умею красиво говорить, не умею писать стихи, но сейчас мне хочется дать ей понять, что я чувствую то же самое. Пальцы быстро набивают короткий ответ:
Ростик: я буду ждать даже если не говорю об этом. спи давай
Я отправляю сообщение, отбрасываю телефон в сторону и закрываю глаза.
Она не знала, что я тоже не сплю в эту ночь, уставившись в темный потолок своей пустой квартиры. Но мы оба отчетливо понимали одно: ровно через четыре недели поезд унесет ее на север, в холодную Вологду. И эти два месяца разлуки изменят в нашей жизни абсолютно все. Или не изменят ничего но об этом мы пока старались не думать.