Религиозная грешница

В воскресенье Ева проснулась рано, до звона колоколов. Она долго лежала без движения, рассматривая тонкую трещину на штукатурке потолка. На душе не было вчерашней удушливой тяжести, осталась лишь странная, почти звенящая пустота. Боль от пятничной ссоры утихла, но сама ссора никуда не делась. Она просто застыла внутри, как вода на морозе.

Ева села на кровати, поджав ноги к груди, и посмотрела на тумбочку. Деревянная икона Николая Угодника, принесенная из подсобки, стояла рядом с Библией. Она потянулась, взяла ее в руки и медленно провела пальцами по гладкому, потемневшему от времени дереву.

— Зачем я все это делаю? — тихо спросила она у пустой комнаты. — Я ведь даже не умею прощать.

Ее всегда учили, что прощение, это высшая добродетель, но сейчас, внутри себя, Ева понимала, что эта формула не работает. Она не могла просто взять и забыть тот кричащий, злой голос в наушниках, те унизительные слова, которые Ростик бросал в экран ради чужого одобрения и легких денег. Это было противно ее природе. Но еще более противной казалась мысль о том, что она может просто развернуться и уйти.

Она встала, накинула футболку и пошла в ванную. Умылась холодной водой, почти до боли, растирая бледные щеки. В зеркале отразилось все то же лицо: серые глаза, темное родимое пятно на скуле, легкие тени под нижними веками от недосыпа. На лице не было злости. Была только глубокая, взрослая решимость.

«Я не умею прощать, подумала она, вытирая лицо полотенцем. Но я могу просто не лезть. Его работа — это его дело. Я не согласна с этим, мне это неприятно, но это его жизнь, я не буду его менять, но и уходить я не собираюсь».

Она взяла телефон, открыла их переписку. Его сухое «я не хотел обидеть» и ее последнее «Я не злюсь, но и не простила» так и висели на экране, как недоигранная партия. Ева быстро набрала сообщение: «Вечером буду на лавочке. Приходи».

Около одиннадцати вечера Ева вышла из подъезда. Во дворе было пусто и морозно, под ногами поскрипывал тонкий слой свежего снега. Ростик уже сидел на их лавочке. Он сутулился, пряча лицо в воротник куртки, а в руке тускло светился красный огонек сигареты. При виде ее он быстро поднялся, сделал последнюю затяжку и бросил окурок в урну.

Ева подошла и села на лавочку, но не рядом, а на другой край, оставив между ними свободное пространство. Ростик молча опустился обратно. Какое-то время они просто сидели в тишине, слушая, как гудит ветер в проводах и судорожно мигает старый фонарь.

— Я не умею прощать, — заговорила Ева первой, не поворачивая головы. — . Мне до сих пор неприятно то, что я там услышала.

Ростик шевельнулся, хотел что-то сказать, но она мягко остановила его жестом руки.

— Погоди, дослушай. Я долго думала об этом. И я решила, что твоя работа, это твое дело. Я не согласна с ней, я не буду ее смотреть, но я не имею права лезть в твою жизнь и учить тебя, как зарабатывать деньги. Это не значит, что все нормально.

Ростик долго молчал, уставившись на свои стоптанные кеды, на которых уже налипла грязная снежная каша.

— Умно, — наконец глухо произнес он.

— Нет, — Ева покачала головой, и ее дыхание вырвалось в холодный воздух облачком пара. — Это скорее трусость. Мне так проще, я просто
не хочу тратить время на злость.

Она повернулась к нему и посмотрела на его взъерошенные кудри, на бледное лицо, которое в свете фонаря казалось почти прозрачным. Ростик медленно протянул руку и накрыл ее ладонь своей. Его пальцы были ледяными, но Ева не убрала руку, она слегка сжала его ладонь в ответ.

Они поднялись на седьмой этаж в полном молчании. Лифт, как обычно, не работал, и тяжелые шаги Ростика гулко отдавались в пустом подъезде. На площадках пахло старой капустой и дешевым табаком, но Еве было все равно, она шла следом, глядя на его широкую спину в темной куртке.

В квартире Ростик не стал включать свет в прихожей. Едва дверь закрылась, он резко повернулся к ней, прижал спиной к стене и начал целовать. Этот поцелуй был совсем не похож на те, что были раньше. В нем не было осторожности, не было той робкой, нежности из подсобки. Он целовал ее жестко, напористо, с какой-то злой, отчаянной силой, словно пытался доказать ей и самому себе, что он действительно злой и грубый.

Ева не пыталась отстраниться. Она мгновенно считала его состояние, эту глухую злость на собственное бессилие, на то, что он не может соответствовать ее чистому миру. Она обняла его за шею, отвечая на эту грубость с такой же отчаянной решимостью.

Они раздевались прямо в темноте прихожей, бросая вещи под ноги. Ростик увлек ее на диван. Все происходило быстро, почти механически, без лишних слов и прелюдий. Ей было немного больно, тело напрягалось от непривычной резкости его движений, но Ева терпела, крепко зажмурив глаза и вцепившись пальцами в его плечи. Это была не любовь в привычном понимании, это была какая-то общая, злая попытка справиться с той пропастью, которая разделяла их миры. Но эта грубость ей нравилось больше.

Ростик двигался быстро, тяжело дыша ей в висок, его кудри путались и кололи ей лоб. Сжимал и шлепал по ягодицам, от чего она непроизвольно выкрикивала стоны. Он кончил почти сразу, с глухим, похожим на стон выдохом, и бессильно повалился рядом, уткнувшись лицом в подушку. Ева осталась лежать на спине, уставившись в темноту потолка, где едва угадывались контуры люстры.

Она аккуратно поднялась с дивана, стараясь не шуметь, и начала одеваться. Ее движения были спокойными и размеренными. Ростик приподнял голову, наблюдая за ней из темноты круглыми, блестящими глазами, но ничего не спросил.

Ева прошла к его рабочему столу, на котором в беспорядке валялись флешки, провода и пустые банки из-под колы. На глаза ей попался старый чек из супермаркета. Она перевернула его белой стороной вверх, взяла со стола шариковую ручку и ровным, аккуратным почерком написала несколько строк:

«Не кричи на людей, которые платят тебе деньги. Это не круто, это просто глупо. Я не прошу тебя меняться ради меня, я просто говорю то, что думаю. Ева».

Она положила записку прямо на клавиатуру его компьютера, накинула куртку и тихо вышла из квартиры. На лестнице было тихо, и звук закрывающейся двери донесся до нее лишь слабым щелчком.

Я сижу на диване в полной темноте, слушая, как за дверью затихают ее шаги. В квартире становится так тихо, что начинает звенеть в ушах. Я чувствую себя полным ничтожеством. Этот злой, агрессивный трах на диване, это ведь было все, на что я оказался способен после нашей ссоры. Я хотел показать ей, какой я есть на самом деле, хотел испугать ее, оттолкнуть, чтобы она сама ушла и больше не мучила меня своей этой правильной тишиной, но она не испугалась.

Я поднимаюсь, подхожу к столу и включаю настольную лампу. Свет выхватывает из темноты клавиатуру, на которой лежит маленький белый клочок бумаги. Это чек. Я беру его в руки, переворачиваю и вглядываюсь в ее аккуратные, круглые буквы.

«Не кричи на людей, которые платят тебе деньги. Это не круто, это просто глупо...»

Я перечитываю эти строчки раз пять, чувствуя, как внутри все сжимается от какой-то глупой, детской обиды, смешанной с пониманием того, что она права. Это не круто, орать на тринадцатилетних пацанов за двести рублей доната. Дешевая слабость человека, который боится, что если он перестанет кричать, его никто не заметит в этой серой жизни.

Я сажусь в свое геймерское кресло, верчу в руках этот клочок бумаги и смотрю на погасший монитор. На душе пусто и паршиво. Но где-то в самой глубине начинает шевелиться странное чувство, она не ушла, она написала это не для того, чтобы уколоть, она написала это, потому что ей не похер.

Дома было тихо и тепло. Мама и Саша давно спали, в прихожей тускло светил ночник, отражаясь в старом зеркале. Ева аккуратно повесила куртку на вешалку, сняла ботинки и прошла в свою комнату.

Она села на кровать, подтянув колени к подбородку, и поднесла ладони к лицу. От ее кожи до сих пор отчетливо пахло им, горьким табакоми гелем для душа. Это был резкий, мужской запах, который теперь казался ей частью ее самой. Сегодня все произошло совсем по-другому, грубо и быстро, но Ева не чувствовала стыда или раскаяния, которые мучили ее после подсобки. Она сделала то, что должна была.

Она перевела взгляд на тумбочку, где в темноте белел силуэт иконы Николая Угодника.

— Я не простила его, — прошептала она, закрывая глаза. — Но я не могу его бросить.

Она улеглась под одеяло, укрывшись до самого носа, и прислушалась к шуму ветра за окном. Внутри нее было спокойно. Она сделала свой выбор, и теперь ей больше не нужно было сомневаться, она просто будет рядом.

Прошло три дня.

Мы с Ростиком больше не возвращались к теме его стримов в переписке, общаясь короткими, привычными фразами о погоде и учебе. Он не извинился за свою грубость на кровати, но я этого и не ждала, мне понравилось. Мы просто продолжали быть вместе, притираясь друг к другу.

В среду вечером Ростик написал мне: «в кальянную пойдешь? пацаны зовут». Я ответила короткое «пойду».

Когда мы спустились в полуподвал «Дымка», парни уже сидели в нашей угловой кабинке. Глеб, как всегда, развалился на диване, Кирилл пил пиво, а Юра сосредоточенно забивал новую чашу.

— О, пришли, — Глеб радостно заулыбался, завидев нас. — Мы вас ждали.

Ростик хмуро буркнул что-то невнятное и сел на диван, притягивая меня за плечо ближе к себе. Я устроилась рядом, расправив свою юбку.

— Чего нового расскажите? — Кирилл ухмыльнулся, отпивая пиво. — Мы тут с пацанами уже подарок выбираем для вас. Думаем, набор кастрюль будет в самый раз для молодой семьи.

— Пошел нахуй, Кирюх, — без всякой злости отозвался Ростик, но я заметила, как напряглись его плечи. Он все еще чувствовал себя неловко после нашей ссоры и моего визита к нему.

Я посмотрела на его профиль, на эти упрямо сжатые губы, на напряженную челюсть. Ростик пытался казаться привычно равнодушным, прячась за своими стандартными матерными отговорками. И в этот момент внутри меня родилось шальное, абсолютно несвойственное мне решение.