9 глава
Ева сидела за столом, пальцы медленно скользили по исписанным страницам конспекта по древнерусской литературе, это был ее обычный ритуал перед сном, часть размеренной жизни, которую она вела. Однако сегодня в ее голове настойчиво пульсировала одна и та же мысль: он сейчас ведет трансляцию. Она знала это точно, потому что днем в их короткой переписке он бросил небрежное «я вечером в эфире, не пиши», и эта фраза прозвучала как приказ, который она не хотела нарушать.
Ева открыла телеграмм на своем ноутбуке и нашла его страницу. Прямо вверху висел анонс: «стрим 9 мб с вебкой)». Заголовок, как всегда, был броским и агрессивным: «Сегодня будем наебывать нектоми». Раньше такая грубость казалась ей просто частью его образа, неким привычным фоном, который не стоило воспринимать всерьез. Но теперь, после подсобки, после его прикосновений, эти слова царапали что-то внутри.
Она колебалась. До сих пор Ева ни разу не смотрела его стримы со звуком, лишь раз мельком подглядывала за его лицом, выключив динамики. Но сейчас что-то заставляло ее пойти дальше. «Я должна понять, — думала она, сжимая в руке край платья. — Что он там делает? Почему сотни людей смотрят на это? Почему он так кричит?»
Она надела наушники, чьи амбушюры давно облезли, и открыла трансляцию. На экране, в углу, появилось его лицо в веб-камере, темные кудри, кривая усмешка: тот же диван, стопки банок на столе, знакомый бардак. Он что-то говорил чату, и его голос, усиленный наушниками, прозвучал неожиданно громко.
«Он другой, — подумала Ева, вслушиваясь в резкие, отрывистые фразы, которые он бросал в эфир. — Совсем не тот, кого я целовала на лавочке. Не тот, кто был почти нежным в подсобке. Это просто роль, которую он играет для публики? Или это и есть он настоящий, а та нежность была просто маской? Я должна понять. Если он такой, как сейчас, — зачем я ему? И если он другой, какой он на самом деле?»
На экране Ростик проигрывает. Его персонаж умирает от случайной глупости, и дисплей мгновенно заливается пульсирующим красным цветом. От его крика Ева вздрагивает, зажмуриваясь от неожиданности.
— Да что за нахуй! — взрывается его голос в наушниках, режет по ушам. —Каждый раз одно и тоже!
Ева открывает глаза и смотрит на его лицо в веб-камере. Это лицо, которое она гладила, целовала, которое она изучала в полумраке подсобки, теперь искажено гримасой ярости. Она не узнаёт его.
Приходит донат на сто пятьдесят рублей. Синтетический голос робота монотонно зачитывает сообщение от анонимного зрителя: «Бурят, ты мой кумир, позови на стрим». Ростик склоняется к микрофону, и в его голосе звучит максимальная, неприкрытая издевка.
— Нет, спасибо за донат, спасибо.
Она резко захлопывает ноутбук, чтобы не видеть его лица, не слышать этот чужой, орущий голос.
«Как он может быть таким? — думает она, прижимая ладони к вискам. — Там, в подсобке, он был почти нежным. Он смотрел на меня так, будто я что-то важное, что-то хрупкое, что он боялся сломать. А здесь он унижает людей за деньги. Это один и тот же человек? Или два разных? Я не знаю, кто из них настоящий. Может, оба? Как можно одновременно быть и тем, и другим?»
Она медленно открывает ноутбук. Трансляция все еще идет. Он снова кричит, снова кого-то унижает, его лицо искажено злобой. Ева смотрит еще минуту, пытаясь найти в нем хоть что-то знакомое, но не находит. Потом закрывает вкладку и дрожащими пальцами набирает ему сообщение в телеграмме:
Ева: Я посмотрела твой стрим. Ты на нём другой.
Я сижу перед монитором, сделав короткий перерыв в трансляции. Чат гудит, но я не обращаю на него внимания. В этот момент на экране телефона всплывает уведомление. От Евы. Я открываю сообщение, и слова бьют меня прямо в глаза. Внутри мгновенно поднимается волна глухого, едкого раздражения. Я не привык, чтобы кто-то смел судить мою работу, тем более та, которая в этом совершенно ничего не понимает.
Я пишу резко, даже не задумываясь над формулировкой:
Ростик: это работа, не смотри, если не нравится
Ответ приходит почти мгновенно.
Ева: Это не работа. Ты унижаешь людей. Они платят тебе не за то, чтобы ты их унижал.
Я стираю два сообщения подряд, которые уже успел набрать, прежде чем отправить. Хочется высказать ей все, что думаю, объяснить, что она ничего не понимает в этом мире, но что-то внутри заставляет меня остановиться. Впервые за долгое время я ловлю себя на мысли, что ее слова задевают меня, потому что, возможно, в них есть доля правды. «Нет, злобно говорю я себе вслух. Это она не понимает. Она из другого мира, где все белые и пушистые».
Я пишу сухо, стараясь максимально обезличить текст:
Ростик: ты не знаешь что такое работа, я делаю то что люди хотят видеть и если им это нравится то я даю им это.
Ева: Ты не даёшь, ты забираешь, забираешь у них самоуважение и своё тоже.
Я смотрю на экран телефона, и слова «забираешь у них самоуважение и своё тоже» зависают в воздухе, словно отравленные стрелы. Долго не отвечаю, потом пишу, уже не пытаясь сдерживаться:
Ростик: если тебе не нравится не смотри я не буду меняться ради тебя.
Ева: Я и не прошу меняться. Я просто говорю правду.
Я не отвечаю. Просто бросаю телефон на стол и возвращаюсь к стриму. Чат мгновенно замечает мое состояние: «Ростян ты сегодня хуесос какой-то», «Что-то случилось?».
Я молча смотрю в камеру, а потом выдавливаю из себя: «Все норм. Просто устал». Но внутри все кипит, все слова Евы отдаются болью.
Ева закрывает ноутбук. Кладёт телефон на стол. Мама уже спит, из-за стены доносится равномерный храп Саши, но Ева не слышит ничего, кроме своих собственных мыслей.
Она смотрит на икону Николая Угодника, которая стоит на тумбочке, рядом с Библией. Берёт ее в руки, гладит пальцем потускневший нимб. «Там, в подсобке, он был другим, — думает она, прижимая икону к груди. — Там он был... человеком. Он смотрел на меня так, что мне казалось, будто он видит меня насквозь. А на стриме, не знаю кем. Может, он не умеет быть хорошим в своей жизни. Может, он просто не знает, как быть добрым».
Я продолжаю стримить, но вся игра летит к чертям. Это уже не та показная, наигранная злость, которая всегда так нравилась моему чату. Это настоящая, жгучая ярость, смешанная с обидой и какой-то дикой, глухой болью. Я срываюсь на модераторе, кричу на тиммейтов без всякого повода. Чат замечает это, и сообщения «Ростян, ты сегодня слишком жёсткий» начинают мелькать все чаще. Я игнорирую их, потому что мне сейчас наплевать на их мнение.
«Она сказала «жестокий», — крутится в моей голове, пока я бездумно давлю на кнопки. — А я ведь всегда думал, что это просто работа. Что мне делать? Бросить стримить? Я не умею ничего другого. Я не знаю, как быть добрым на камеру. И если она не принимает этого, значит, она не принимает меня целиком. Зачем тогда все это? Все эти тысячи зрителей, все эти донаты, если самый важный для меня человек считает меня чудовищем?»
Я снова проигрываю. Экран заливается красным, чат ржет, кто-то кидает саркастический донат. Я закрываю игру. Говорю в микрофон последнюю фразу на сегодня: «Я устал, всем спасибо за стрим, завтра мб тоже будет стрим». И выключаю трансляцию.
Я сижу в темноте, уставившись в погасший экран монитора. Телефон лежит рядом, и я смотрю на его черный, безжизненный прямоугольник. Хочется написать Еве что-то резкое, обидное, чтобы она поняла, что я тоже могу быть жестоким. Но пальцы замирают над клавиатурой. Хочется написать что-то теплое, извиниться, но гордость не позволяет.
Я сажусь на диван, не раздеваясь, и смотрю в потолок. «Она не написала, думаю я, и эта мысль давит сильнее, чем все остальное. Значит, обиделась. Или решила, что я мудак.
Или что я не такой, как она думала. Может, она права».
Суббота. Утро Ева проводит в храме. Она пришла не помогать маме, а одна. В руках держит тонкую восковую свечу, которую купила у входа. Она медленно идет к иконостасу, ищет свободное место в подсвечнике, где можно поставить свою маленькую молитву.
Ева устанавливает свечу и зажигает ее от соседней. Смотрит на маленький, дрожащий огонек, как он колеблется, словно отражая ее собственное сердце. Рядом, у иконы Богородицы, стоит пожилая женщина в темном платке, наблюдает за Евой, а потом, ласково улыбнувшись, тихо произносит:
— За кого молишься, дочка?
Ева на секунду теряется. Что ответить? Она молчит, а затем, подняв глаза на старушку, тихо, но твердо произносит:
— Заблудшего.
Бабушка кивает, и на ее лице появляется понимающая, добрая улыбка.
— Это хорошо, дочка. Заблудших всегда надо поминать. Они ведь сами не знают, куда идут. Но Господь все знает и всегда укажет им путь.
Ева снова смотрит на свою свечу. Ее маленький, дрожащий огонек кажется таким хрупким в этом огромном, мрачном храме.
«Я молюсь за тебя, Ростик, — думает она, и эти слова звучат в ее голове почти как клятва. — Ты даже не знаешь. Ты думаешь, я злюсь на тебя, что я тебя осуждаю. Но я не злюсь. Я просто не понимаю, там, в подсобке, ты был человеком, там, на стриме, ты стал кем-то другим. Кто из них настоящий? Может, оба, может, ты просто не умеешь быть добрым в своем мире, где нужно кричать, чтобы тебя услышали, но я все равно здесь. И я молюсь за тебя, потому что ты не заблудший. Ты просто потерялся. И я верю, что ты найдешься».
Суббота вечером я сижу один в кальянной. Парни сегодня не смогли прийти, и я просто пью пиво, тупо глядя в темный экран телефона. От Евы нет ни одного сообщения. Я ждал ее звонка весь день, ждал хоть какого-то знака. Не выдержав, пишу первым, что делаю очень редко.
Ростик: ты как?
Ответ приходит только через два часа. Я уже успел выпить три бутылки пива и выкурить полпачки сигарет, когда телефон наконец завибрировал.
Ева: Нормально, а ты?
Я набираю сообщение, пальцы дрожат.
Ростик: я не хотел тебя обидеть это просто работа
Ева: Я знаю, но это не значит, что я должна это любить.
Ростик: ты не должна но ты можешь не смотреть
Строчка статуса «Ева печатает...» горит на экране целую вечность, пока я судорожно перебираю в голове все возможные варианты ее ответа.
Ева: Я не смотрю. Я смотрю на тебя, не на игру, а на тебя.
Я замираю, уставившись на экран. Эта фраза бьет меня сильнее, чем любой удар
Ева: Я не злюсь, но и не простила.
Ростик: этого достаточно?
Ева: Наверное.
Ночь. Я лежу дома на диване, уставившись в потолок. В моей голове крутятся ее слова: «я не смотрю на игру, я смотрю на тебя».
«Она смотрит на меня, думаю я, и эта мысль пронзает меня насквозь. Не на стримы, не на игру, не на мою популярность.
Я закрываю глаза, но сон не приходит. Думаю о ней.
Ева сидит в своей комнате, глядя на икону Николая Угодника, которая теперь стоит на тумбочке, рядом с Библией. Она уже не держит ее в руках, просто смотрит на строгий, но спокойный лик святого.
Она берет телефон, открывает их переписку. Читает его последние слова: «я не хотел обидеть». И в этих простых словах ей слышится не только извинение, но и какая-то отчаянная, наивная надежда.
Она закрывает телефон. Ложится в кровать.