8 глава
Я проснулся на диване, недвижим, словно меня прибило к нему тяжелым одеялом, и первым, что всплыло в голове, было не привычное нытье о предстоящем стриме, а четкое воспоминание. Подсобка. Ее дрожащие пальцы на моей куртке. Шепот «не останавливайся», который до сих пор звенел в ушах. Икона на стене, на которую она смотрела.
Я не двигался, просто лежал, уставившись в потолок, в голове крутилась одна и та же деталь, которая никак не давала покоя: она смотрела на икону. Не отворачивалась, не закрывала глаза от стыда, а смотрела, словно ища там что-то. Прощение? Подтверждение, что все правильно?
Телефон лежал на полу, разряженный в ноль. Я потянулся к нему, подключил к зарядке, и когда экран наконец ожил, первым делом открыл диалог с Евой. Пусто. Ни одного нового сообщения. Это тишина давила сильнее, чем любой крик, чем любое обвинение. Может, она жалеет? Может, не хочет больше меня видеть? Или просто не знает, что писать, так же, как и я?
Я поднялся, побрел на кухню, поставил чайник. Сел за стол, снова взял телефон, и открыл ее профиль. Хотелось написать что угодно, но слова не шли. «привет как ты?» — слишком глупо после того, что было. «Было круто» — как мудак. Я закрыл телефон и отшвырнул его подальше.
Я касался ее там, где она молится, где она, наверное, просит прощения за грехи, которые, по ее мнению, совершает. И мне не было стыдно. Я не хотел, чтобы это было просто один раз, просто глупый, животный порыв. Но она сказала «не жалею». Только вот не сказала «хочу еще».
Понедельник вечером кальянная была непривычно пуста. Глеб сидел в нашем углу, уткнувшись в телефон, и лениво выпускал пар. Кирилл и Юра сегодня были заняты, у Кирилла какая-то встреча, Юра заболел. Так что мы сидели вдвоем, и это было странно. Я молчал, уставившись в стол, даже не притрагиваясь к заказанному пиву, а кальян стоял нераскуренным.
— Ростян, че с тобой, — наконец нарушил тишину Глеб, откладывая телефон и внимательно всматриваясь в мое лицо. — Что-то с Евой случилось?
— Да. Или нет. Хуй знает, — бурчу я, отворачиваясь.
— Что случилось?
Я мнусь, но потом понимаю, что Глеб единственный, кто может хоть что-то посоветовать, да и говорить с кем-то надо. Слова выходят из меня медленно, с трудом, подбираю их так, словно они не мои.
— Мы потрахались в церкви.
Глеб слушал молча, и в его глазах нет привычного сарказма, только какая-то непривычная серьезность. Он делает глубокий выдох.
— Сука, Ростян, это пиздец, как нахуй так получилось? Ты совсем ебанулся?
—Я ебу, — отрезаю я, но голос все равно звучит глухо.
— А она, что говорила? — в ответ я отрицательно покачал головой. — Значит пока она молчит, значит, думает, а ты должен ждать.
Я затягиваюсь кальяном, чувствуя горький привкус табака на языке. «Она думает», слова Глеба отдаются эхом в моей голове. Я тоже думаю. О ней. О том, как она дышала подо мной. О том, как ее пальцы сжимали ткань старой простыни. А когда я уходил, она не попросила меня остаться. И вот это, кажется, самое страшное.
***
Ночь. Комната Евы погружена в мягкий полумрак, сквозь который лишь изредка пробивается мигающий свет уличного фонаря. Мама и Саша давно спят, и в квартире царит та глубокая тишина, которая дает возможность услышать собственные мысли. Ева лежит на кровати, уставившись в потолок, и ощущает биение своего сердца, оно стучит так же часто, как этот одинокий фонарь за окном, словно вторя ему в тревоге.
Кардиган висит на спинке стула, и Ева точно знает, что в его кармане до сих пор лежит небольшая деревянная икона Николая Угодника. Она не выложила ее на место, хотя весь день обещала себе это сделать. Только что ее пальцы машинально коснулись края кармана, чтобы убедиться, что икона там. Это был какой-то иррациональный жест, который она не могла объяснить. Если она оставит ее там, икона будет постоянно напоминать ей о том, что произошло в подсобке. Но вернуть ее на место значило бы признать, что это было ошибкой.
Она берет телефон. Перечитывает их короткую переписку за последние дни, всего несколько фраз, лишенных всякого намека на то, что между ними произошло. Он написал: «я приду», она ответила: «я буду ждать». И все. Ничего больше. Это молчание, полное невысказанного, казалось ей одновременно пугающим и притягательным.
Ева откладывает телефон на тумбочку и закрывает глаза. В ее памяти всплывают кадры того утра: его сильные, грубые руки на ее талии, его прерывистое дыхание ей в ухо, его голос, когда он сказал «не отворачивайся». Она помнит, как она не отворачивалась, хотя внутри все сжималось от страха и стыда.
Ее рука медленно скользит под одеяло, под футболку. Она кладет ладонь на живот, потом ниже. Это движение уже не кажется ей таким чужим, как в прошлый раз, когда она только-только начала думать о нем так. Дыхание становится чаще, но теперь она не кусает губу так сильно, не боится, что мама услышит. Она тихо, почти беззвучно дышит, чувствуя, как внутри разливается влажность и жар.
Она думает о нем, о его спутанных кудрях, о том, как он склонился над ней в подсобке. Не на лавочке, не в ларьке. Он видел ее тело. И не отвернулся. Пальцы двигаются быстрее, она чувствует, как внутри разливается горячая волна, как дыхание становится короче. Она поднимает бедра, замирает на мгновение и выдыхает с судорожным, почти неслышным всхлипом, который растворяется в тишине комнаты.
Она лежит неподвижно, пытаясь восстановить дыхание, и все так же смотрит на мигающий фонарь за окном. Внутри нет того прежнего, всепоглощающего стыда, который давил на нее после первого раза. Вместо него странное облегчение, смешанное с какой-то новой, незнакомой решимостью. «Я не прошу прощения, — думает она, глядя на темные силуэты деревьев. В этот раз не прошу. Потому что я хочу его. И это не грех и я не могу от этого отказаться». Но она знает, что для кого-то другого это все равно было бы грехом.
Она поворачивается на бок. Ее взгляд падает на икону, выглядывающую из кармана кардигана, висящего на стуле. Ее пальцы касаются края кармана и замирают. «Я верну тебя завтра. Наверное».
***
Ночь опускается на район. Я сижу на лавочке у третьего подъезда, не у своего, а именно у ее дома, хотя и знаю, что она не ждет меня. Сижу, смотрю на падающий снег и пытаюсь заглушить звенящую внутри тишину. И тут дверь ее подъезда открывается, и выходит она. В том же сером кардигане, длинной юбке и простых ботинках. Как будто ничего не изменилось. Она видит меня, останавливается на секунду и медленно идет в мою сторону, но садится на другой конец лавочки, сохраняя между нами расстояние.
— Ты не знал, что я здесь, — говорит она, глядя куда-то вперед.
— Не знал, думаю сижу.
— О чем? — голос у нее тихий, но ровный.
— О том, что случилось.
— Не надо, — она качает головой, и этот жест кажется мне таким знакомым.
— Я не хочу, чтобы ты думал об этом, как о чем-то важном, — Ева поворачивает ко мне лицо, и в темноте я вижу только ее силуэт, подсвеченный мигающим фонарем. У нее спокойное лицо, но я замечаю, как дрожит ее голос, когда она говорит. — Думай об этом просто. Как о том, что было. И все.
— Ты жалеешь? — спрашиваю я прямо, потому что не могу больше молчать.
— Нет, — твердо отвечает она, и в ее глазах, даже в этой темноте, я вижу ту самую упрямую решимость, которая меня так сильно зацепила.
— Тогда почему нельзя думать? — я наклоняюсь к ней, пытаясь разглядеть ее выражение лица.
— Потому что если я буду думать, я захочу еще, — ее голос становится чуть громче, и я понимаю, что ей тяжело это говорить. — А я не хочу хотеть.
Наступает пауза.
Во время которой я не могу оторвать от нее взгляда. Она сидит, отвернувшись, и смотрит в сторону, а я думаю, что мне нужно сейчас сделать что-то, чтобы она не ушла. Но я не знаю, что.
— Тот раз... в подсобке... я не жалею, — снова произносит она, и ее голос теперь кажется более уверенным. — Но это ничего не значит. Не знаю как это правильно обозначить, что-то типо без обязательств, так что надеюсь у тебя не будет чувств ко мне.
Я смеюсь, но это не тот мой привычный, злой смех, а какой-то растерянный, почти мальчишеский.
— Боже, Ева, ты первая, кто просит меня не влюбляться.
— Вот и договорились, — она кивает, и я вижу, как ее пальцы сжимают край юбки. Ей тоже сложно. Она тоже хочет, но боится. И боится не меня, а себя, своих желаний, своей веры.
«Она говорит: «Надеюсь, у тебя не будет чувств ко мне», — думаю я, глядя на ее тонкий профиль. — А я уже. Не знаю, с какого момента это началось. Когда она не обернулась у ларька, когда сказала «я подумаю, что ответить», когда в подсобке смотрела на икону. Я уже влюбился, но я не скажу ей об этом, она не хочет слышать, а я не хочу, чтобы она ушла».
— Хорошо, — говорю я тихо. — Договорились.
Она поднимается с лавочки.
— Мне пора. Спокойной ночи.
— Ева, — зову я, когда она уже делает шаг к подъезду.
Она оборачивается, и ее глаза снова смотрят на меня спокойно и пытливо.
— Что?
— Ты позавчера взяла икону. Зачем?
Ева молчит несколько секунд, и я вижу, как легкий румянец появляется на ее бледных щеках.
— Не знаю. Захотелось. Она у меня.
— Забери себе. Или... не знаю, — я пожимаю плечами, чувствуя, что говорить становится все труднее.
Она почти улыбается, но смотрит в землю:
— Она не моя и не твоя. Но я оставлю ее у себя.
Она разворачивается и быстро заходит в подъезд. Я смотрю ей вслед, пока дверь не захлопывается.
Я сижу на лавочке один, докуривая сигарету. Морозный воздух обжигает легкие, но я не чувствую холода. Смотрю на закрывшуюся дверь ее подъезда и думаю о том, что она сказала.
В своей маленькой комнате Ева сидит на кровати, держа в руках небольшую деревянную икону. Она все-таки вынула ее из кармана кардигана, как только вернулась домой. Теперь она гладит потемневший лик святого пальцем, чувствуя холод дерева.
Она осторожно кладет икону на прикроватную тумбочку, рядом с Библией.