Религиозная грешница

Суббота началась со звона колоколов дальнего храма, который глухо пробивался сквозь двойные стекла. Ева проснулась ровно в половиной десятого, но продолжала лежать на спине, уставившись в потолок. Она не двигалась, прислушиваясь к звукам в квартире. Из коридора доносился мерный шорох, мама гладила храмовые платы, готовясь к вечерней службе.

Телефон лежал на подушке, у самого виска. Ева повернула голову и коснулась пальцем холодного экрана. Короткая строчка сообщения, отправленного Ростиком вчера поздно вечером, до сих пор висела на экране блокировки: «в 10:00 у церкви. я приду».

Она перечитала эти слова в третий раз, чувствуя, как внутри медленно поднимается глухая, тяжелая тревога. Зачем она это сделала? Зачем вообще произнесла эти слова про подсобку и ключи? Он ведь действительно придет. Это не интернет, где можно просто закрыть вкладку или отложить ответ на пару дней.

Ева медленно села на кровати, спустив ноги на холодный линолеум. На ней была старая, растянутая белая футболка, давно потерявшая форму. Пройдя в ванную, она открыла кран и долго умывалась ледяной водой, пытаясь унять мелкую дрожь в пальцах. Из зеркала на нее взглянуло бледное лицо с серыми, немного припухшими от недосыпа глазами. Темное родимое пятно на правой скуле казалось сейчас особенно ярким на фоне бледной кожи.

— Господи, что я делаю? — подумала она, прижимая влажные ладони к щекам.

Она оделась быстро, выбрав самые простые вещи, чтобы не привлекать внимания: длинную юбку темного цвета, серый свободный свитер и тот самый кардиган, в котором Ростик увидел ее впервые. Волосы привычным движением собрала в низкий узел на затылке. Никакой косметики, только гигиеническая помада, чтобы губы не трескались на морозе.

Когда она вышла в коридор, мама уже закончила гладить и убирала доску.

— Ты рано сегодня, доченька, — негромко произнесла она, поворачивая к ней усталое лицо. — В храм?

— Да, мам, — Ева постаралась, чтобы ее голос звучал как можно ровнее. — Надо свечи новые разобрать, коробки вчера привезли, так и стоят в проходе. И подсобку проветрить надо, там сыростью пахнет.

— Хорошо, милая. Я попозже приду, часам к двенадцати, — мама ласково улыбнулась. — Ключи взяла?

— Да, на полке лежат.

Ева протянула руку и взяла маленькую связку на металлическом кольце. Три ключа, один из которых длинный, латунный, от двери подсобки показался ей сейчас невероятно тяжелым, словно весил несколько килограммов.

Храм Всех Святых стоял в глубине парка, окруженный заснеженными деревьями. В утреннем холодном воздухе его белые стены казались почти прозрачными, а золотые купола тускло поблескивали под серым небом.

Ева увидела его сразу, как только свернула на главную аллею. Ростик стоял у самых ворот, прислонившись спиной к кованой ограде. На нем была темная куртка, из-под которой торчал капюшон толстовки. В руке он держал сигарету, и сизый дым медленно таял в морозном воздухе. Он выглядел замерзшим и очень нелепым здесь, на фоне церковных ворот.

Заметив Еву, Ростик тут же бросил окурок в урну и шагнул навстречу. Они остановились в метре друг от друга.

— Привет, — негромко произнес он, пряча ладони в карманы куртки.

— Привет, — ответила она. — Ты все-таки пришел.

— Ты же сама сказала в десять. Я не опаздываю на такие встречи.

— Я знаю. Просто... это все очень странно выглядит. Ты здесь, у церкви. Добровольно.

Ростик криво усмехнулся, переводя взгляд на золотые купола:

— Я сам до конца не верю, что стою тут. Но раз уж пришел, то похуй. Веди давай, я щас окоченею

Ева посмотрела на его покрасневший от мороза нос и почувствовала, как внутри нее медленно тает последнее сопротивление. Ей хотелось, чтобы он зашел внутрь.

Она сделала шаг вперед и осторожно взяла его за руку. Пальцы Ростика были ледяными и шершавыми. Он не отстранился, лишь крепче сжал ее ладонь в своей.

Они прошли через тяжелые деревянные двери главного входа. Внутри храма царил густой полумрак, разбавляемый лишь тонкими золотистыми лучами от горящих подсвечников. В воздухе стоял плотный, сладковатый запах ладана, воска и старого дерева. В этот утренний час здесь было почти безлюдно, лишь в самом углу, у иконы Богородицы, неподвижно стояла пожилая женщина в темном платке, но она даже не повернула головы в их сторону.

Ростик шел следом за Евой, стараясь ступать как можно тише, но его кроссовки все равно издавали глухой шорох на каменных плитах пола. Он с любопытством оглядывался по сторонам, рассматривая высокие своды и лики святых на стенах.

— Здесь красиво, — тихо, почти шепотом произнес он, когда они проходили мимо иконостаса. — Совсем не так, как я себе представлял.

— Ты никогда не был в церкви?

— Был в детстве, но я ничего не помнил.

— А теперь запомнишь.

Ева ничего не ответила. Она провела его мимо солеи к неприметной деревянной двери в левом крыле здания. Достав из кармана латунный ключ, она вставила его в замочную скважину. Замок поддался с тихим, сухим щелчком.

Подсобка представляла собой небольшую вытянутую комнату без окон. Вдоль стен тянулись деревянные стеллажи, доверху заставленные картонными коробками со свечами, стопками церковных книг и чистыми огарками. На отдельной вешалке висели праздничные облачения священников, расшитые золотыми нитями. В самом углу стоял старый диван, обтянутый плотной зеленой тканью, а над ним на стене висела небольшая деревянная икона Николая Чудотворца. Единственным источником света была настольная лампа под матовым абажуром, стоявшая на заваленном бумагами столе.

Ева закрыла дверь изнутри и повернула ключ в замке. В комнате мгновенно воцарилась тишина, сквозь которую было слышно только их собственное, немного прерывистое дыхание.

— Ну вот, — Ева повернулась к нему, прижимаясь спиной к двери.

— Это подсобка. Здесь я обычно работаю.

— Уютно, — Ростик медленно прошел к дивану и сел на самый край, положив руки на колени. — И пахнет приятно. Травами какими-то.

— Это ладан. И воск, — она сделала несколько шагов вперед и остановилась у стола, не зная, куда деть руки.

Он медленно поднял руку, коснулся пальцами ее подбородка и мягко повернул ее лицо к себе. В теплом свете настольной лампы его глаза казались совсем темными, почти черными.

Его губы коснулись ее губ, сначала очень робко и аккуратно, словно он боялся повредить что-то хрупкое. Но Ева тут же ответила на поцелуй, ее руки сами собой поднялись и легли ему на плечи, сжимая жесткую ткань куртки. Ростик обнял ее за талию, притягивая к себе, и это движение стерло между ними последние остатки неловкости.

— Ева, — выдохнул он ей в губы, прерывая поцелуй на секунду. — Ты уверена? Если нет, просто скажи, я уйду.

— Не уходи, — тихо, но очень твердо ответила она, закрывая глаза. — Не надо.

Внутри неё всё кричало: это грех, это неправильно, ты не должна, ты в церкви, ты помогаешь, ты молишься, ты, та, кто ставит свечи за других. И другой голос, тише, но настойчивее: я хочу его, я хочу, чтобы он был ближе, я хочу чувствовать его, даже если это неправильно, даже если потом будет стыдно.

Его рука скользнула под её свитер. Горячие пальцы коснулись кожи на талии Она выдохнула, не от боли, а от неожиданности. Он провёл пальцами вверх по её спине, поднимая свитер. Когда кардиган и серый свитер наконец полетели на пол, она осталась в простой белой майке. Подсобка была прохладной, и пронизывающий сквозняк тут же заставил ее кожу покрыться мелкими мурашками. Она помогла, потянула ткань через голову. Осталась в лифчике. Простой, белый, без кружева, такой, какой покупают мамы для своих дочерей. Стало стыдно.

Ростик бережно коснулся ладонью ее плеча, спускаясь ниже к ключицам. Его пальцы были жесткими, обветренными, но он старался двигаться как можно нежнее. Ева запрокинула голову, шумно вдыхая носом воздух, пахнущий ладаном и пылью. Взгляд ее на секунду скользнул по стене и наткнулся на строгий лик Николая Угодника на иконе. Ей стало невыносимо стыдно, и она поспешно зажмурилась, утыкаясь лицом в плечо Ростика.

— Не закрывай глаза, — хрипло попросил он, целуя ее в шею. — Посмотри на меня.

Она помогла ему расстегнуть молнию на своей длинной юбке, и та тяжелым комом сползла к ее ногам. Ева осталась в простом хлопковом белье. Физическая близость, к которой она так долго шла в своих мыслях, теперь казалась ей удивительно будничной и лишенной той книжной романтики, о которой она читала на филфаке.

Все было слишком осязаемым: тяжесть его тела, теплое, прерывистое дыхание Ростика ей в ухо и тихий скрип пружин старого дивана при каждом движении.

— Я не умею... — тихо призналась она, когда его ладонь коснулась ее бедра. — Совсем.

— Я знаю. Просто расслабься, все нормально, — Ростик поцеловал ее в губы, пытаясь успокоить.

Она чувствует его, чувствует свои руки, которые снимают с неё лифчик, она помогает, пальцы не слушаются. Потом трусы, он снимает их сам, сползает с дивана и стягивает с неё, она приподнимает бёдра, чтобы помочь.

Он гладит её неумело, но не грубо. Она чувствует, как её тело отзывается, как дыхание сбивается, как  внутри разливается тепло. Но она не расслабляется. Она не умеет расслабляться в святом месте, с иконой на стене.

Когда он вошел в нее, Ева резко вскрикнула, до крови закусив нижнюю губу. Боль была острой, горячей и совершенно неожиданной, заставив ее судорожно сжать пальцами простыню под собой. Ростик тут же замер, тяжело дыша ей в шею.

— Больно? — глухо спросил он. — Мне остановиться?

— Нет, — врет. — Продолжай. Все хорошо.

Больно не сильно, но неожиданно. Она сжимает простыню под собой. Он замирает.

Он начал двигаться, сначала медленно и неуклюже, словно боясь причинить ей новую боль, а затем быстрее. Ева лежала неподвижно, глядя в темноту под пледом и прислушиваясь к странным, новым ощущениям в своем теле. В этом процессе не было той легкой, парящей радости, которую она себе представляла в моменты ночной слабости; это была тяжелая, осязаемая физическая работа двух замерзших тел в холодной комнате. Она не испытывала удовольствия в привычном смысле, но само ощущение того, что Ростик сейчас находится внутри нее, что они соединены так прочно и неразрывно, приносило ей глубокое, почти мистическое удовлетворение.

Все закончилось довольно быстро. Ростик судорожно выдохнул, уткнувшись лицом в ее рассыпанные по дивану светлые волосы, и тяжело повалился рядом.

Она смотрит на икону. Николай Угодник смотрит на неё спокойно, как всегда, не обвиняя, не осуждая, просто смотрит.

Они лежали молча, уставившись в потолок подсобки. Настольная лампа продолжала гореть тусклым желтым светом, выхватывая из темноты пылинки, медленно кружащиеся в воздухе. Ростик тяжело дышал, его рука лежала на ее животе, но это касание уже не казалось таким горячим, как полчаса назад.

— Ты как? — негромко спросил он, поворачивая к ней голову.

— Нормально, — ответила Ева, стараясь, чтобы ее голос не дрожал. — Все хорошо.

— Правда? Я... извини, если сделал больно. Первый раз, наверное, всегда так коряво получается.

— Не извиняйся. Ты ни в чем не виноват, — она повернулась на бок, лицом к нему, и мягко коснулась ладонью его щеки. — Я сама этого хотела. Больше, чем ты думаешь.

Она поднялась с дивана и принялась быстро одеваться, стараясь не смотреть на Ростика. Тело ныло от непривычного физического напряжения, а на бедре осталась легкая, тянущая боль. Когда она застегивала юбку, взгляд ее случайно упал на зеленую обивку дивана, на чистой ткани простыни темнело небольшое круглое пятнышко крови.

Ева мгновенно почувствовала, как к лицу приливает жар. Она быстро поправила простыню, натянула сверху шерстяной плед и тщательно разгладила складки ладонью, чтобы скрыть этот отчетливый след их пребывания здесь.

— Тебе надо уходить, Ростик, — тихо произнесла она, не оборачиваясь к нему. — Время уже одиннадцать. Скоро мама придет, или отец Николай может заглянуть за свечами.

Ростик уже натянул футболку и теперь зашнуровывал свои кроссовки, сидя на краю дивана. Он поднялся, подошел к ней со спины и осторожно обнял за плечи.

— Ева, — негромко произнес он, утыкаясь подбородком в ее макушку. — Я не хочу, чтобы ты думала, будто это был просто... ну, секс на один раз. Для меня это вообще все по-другому теперь. Я...

— Не говори ничего, пожалуйста, — она резко повернулась и прижала пальцы к его губам, прерывая фразу. — Не надо слов. Просто иди. Мы потом поговорим.

Ростик внимательно посмотрел в ее серые глаза, словно пытался прочесть в них то, что она скрывала, а затем медленно кивнул.

— Ладно. Я ушел. Позвони мне, как освободишься.

Он быстро вышел из подсобки, аккуратно прикрыв за собой дверь. Ева подошла к узкому окошку коридора и посмотрела во двор. Спустя минуту Ростик появился на заснеженной аллее парка. Он остановился у ворот, достал сигарету, закурил и быстрым шагом направился в сторону жилых кварталов, ни разу не обернувшись назад.

Ева вернулась в подсобку и со вздохом опустилась на диван. В маленькой комнате до сих пор стоял отчетливый запах его тела, смешанный с горьким ароматом табачного дыма, который успел въесться в ее свитер во время объятий. Этот чужой, резкий запах казался здесь, среди коробок со свечами и ладаном, почти кощунственным.

Она подняла глаза на небольшую деревянную икону Николая Чудотворца, висящую на стене прямо напротив дивана. Святой смотрел на нее со своего темного лика с тем самым вечным, всепрощающим спокойствием, которое Ева знала с самого детства. Ей вдруг до боли захотелось заплакать, не от горя или раскаяния, а от какого-то странного, разрывающего грудь чувства облегчения и необъяснимой пустоты.

— Господи, прости меня грешную... — тихо прошептала она, складывая руки на коленях. — Я не знаю, зачем это сделала. Наверное, я просто очень сильно хотела быть с ним.

Она поднялась, подошла к вешалке с облачениями, поправила съехавший в сторону стихарь и принялась аккуратно раскладывать новые восковые свечи по картонным коробкам, как и обещала маме. Руки работали автоматически, пока мысли продолжали крутиться вокруг событий этого утра.

Остановившись у стеллажа, Ева снова посмотрела на икону Николая Угодника. Внезапно в ее голове родилось странное, непреодолимое решение. Она подошла к стене, осторожно сняла небольшую деревянную дощечку с гвоздяя и прижала ее к своей груди. Лик святого был прохладным и пах старым лаком.

«Я заберу ее, — подумала она, чувствуя, как внутри нарастает упрямая решимость. — Просто положу в карман своего кардигана. А когда мы встретимся с Ростиком на лавочке в следующий раз, я незаметно подброшу ее в карман его куртки. Пусть она будет с ним. Ему она нужнее, чем этой пустой подсобке. Ему нужно, чтобы кто-то оберегал его, пока он так сильно злится на весь мир».

Ева аккуратно опустила деревянную икону в глубокий боковой карман своего серого кардигана. Та оказалась удивительно легкой и почти не оттягивала ткань. Она вышла из подсобки, заперла дверь на латунный ключ и медленно пошла по пустому, прохладному храму к выходу, чувствуя, как внутри нее устанавливается долгожданная, звенящая тишина.

Ростик стоял у ворот парка, кутаясь в свой пуховик и докуривая уже третью по счету сигарету. Морозный воздух обжигал легкие, но внутри него все еще горело то самое горячее, невыносимое тепло, которое он унес с собой из темной церковной подсобки.

На его пальцах до сих пор оставался едва уловимый сладковатый запах воска и мыла, которым пахли ее волосы.

Он медленно зашагал по заснеженному тротуару в сторону своего дома, лениво пиная носком кеда ледяные комья. Во двор выходить не хотелось, там под мигающим фонарем стояла их лавочка, которая теперь казалась ему свидетелем чего-то невероятно личного и важного.

«Она сказала "не говори ничего", — думал он, утыкаясь подбородком в воротник куртки. — И я промолчал как последний дурак. А ведь надо было сказать. Надо было сказать, что мне не плевать, что я хочу видеть ее каждый день, что мне страшно от того, как сильно она мне нужна.

Он зашел в свой темный подъезд, привычно проигнорировал неработающую кнопку лифта и побрел пешком на седьмой этаж. На площадке между пятым и шестым этажами он остановился, прислонился затылком к холодной, выкрашенной зеленой краской стене и закрыл глаза.

— Ева... — тихо произнес он в пустоту заплеванного подъезда. — Что же ты со мной делаешь?