6 глава
Я просыпаюсь в полудень, на секунду морщусь и закрываю глаза, пока телефон не заработает от заряда. Экран оживает и первым делом выплевывает звонок от нее, и я с каким-то идиотским предчувствием беру трубку, хотя знаю, что не знаю, ждать ли ответа.
— Сегодня в кальянную идёшь?
— Я не курю кальян.
– Там можно просто сидеть. Друзья хотят познакомиться.
— Зачем им со мной знакомиться?
— Потому что ты со мной.
Она долго не отвечает и я уже начинаю мысленно сворачивать идею, представляя, как она откажется, как скажет «нет». Потом приходит одно короткое «во сколько?» и я вздыхаю, не замечая, что дыхание у меня, видимо, сейчас автоматическое, такое же, каким оно было у меня всю жизнь: вялое и слегка раздраженное. «В 20:00. я зайду за тобой», говоря я и почти не верю пальцам. «Хорошо» в ответ, и вся эта простая легкость меня выносит на поверхность, она согласилась, она пойдет. Ради меня, видимо, или из любопытства, или просто потому что ей одному идти страшно, это не важно; важно, что она идет.
Собираюсь медленнее, чем обычно, потому что это важно; не потому, что я вдруг стал аккуратным или порядочным, а потому что мне хочется не выглядеть полным отстоем рядом с ней. Стою под душем и думаю: она увидит Глеба, он всегда выглядит так, будто у него нет проблем, только задачи, которые он решает на ходу; увидит Кирилла, он будет обидно шутить, но с сердцем; увидит Юру, он скорее молча придумает что-то смешное и погибнет от смеха в нужный момент. И я стою между ними, самый мерзкий из четырех. «Почему я вообще решил ее знакомить?» повторяю я в голове, пока вода ледяной струей бьет по плечам. И тут же отвечаю: потому что хочу, потому что она есть в моей жизни, пусть как чужая, но есть.
Выбираю одежду дольше обычного и это единственное нормальное решение: чистые черные джинсы, серая худи. В зеркало смотрю на кого-то, кто вроде бы может с ней ужиться полчаса; «нормально, не лох», говорю себе и ухмыляюсь. В 19:30 уже стою у ее подъезда, курю, нервничаю, и тут она выходит в платье, но длинном, доходящем ниже колена, а поверх кожанка, волосы в простом узле, никакой косметики, вся как будто вырезана из бумаги, ровная и прозрачная. Я стою и думаю: красивая. И ощущение это не похоже ни на что, что я испытывал раньше.
— Ты сегодня чисто одет, — говорит она, поглядывая на меня.
— Я всегда чисто одет, — говорю я по-бычьи, хотя знаю, что врет.
— Врешь. В прошлый раз ты был в той же худи, что и позавчера.
— Ты запомнила? — удивляюсь я.
— Да, — почти улыбается она. И в этом почти улыбке есть такое тепло, что мне вдруг хочется кинуть свою типичную маску и просто быть человеком, пусть даже с дурной репутацией и дырявым носком.
Мы идем через двор, в минусе, воздух режет ноздри, шаги оставляют короткие следы, и молчание между нами не неловкое, а какое-то плотное, спокойное. Иногда она смотрит по сторонам, хотя здесь ей, наверное, всё знакомо больше, чем мне. Я курю, не потому что хочу, а потому что так всегда делаю, чтобы занять руки. Внезапно она говорит:
— Твои друзья... они такие же, как ты?
Я хмыкаю: Они все хорошие, добрые и пиздатые.
Мы заходим, и весь запах, и свет, и шорохи накрывают меня, как волна. Они уже там: Глеб развалился как король на диване, Кирилл потягивает пиво, Юра с серьезным физиономией занимается чашей. Глеб, заметив нас, как будто специально расплывается в улыбке:
— О, Ростян! Представляй.
Я неловко представляю: «Это Ева. Ева это Глеб, Кирилл, Юра», и, к моему удивлению, она говорит «Здравствуйте» точно так же ровно, без курьезного смущения. Глеб сразу начинает подшучивать:
— Здравствуйте? Давайте менее серьезно.
— Хорошо.
Я сижу рядом и смотрю на нее: она спокойно втыкает в новый, непривычный для меня мир с такой же невозмутимостью, с какой зашла в ларек пару недель назад. Она не старается понравиться, не краснеет, не делает вид, что чего-то боится. В какой-то момент я заказываю ей чай, потому что запомнил, она не пьет больше ничего, и когда официант приносит ее чашку, она смотрит на меня с легким удивлением: «Ты запомнил, что я не пью?» — «Да», — отвечаю я тихо. «Приятно», — говорит она, и уже этот один звук как маленькая победа.
Разговоры идут более привычным руслом: Глеб рассказывает про вчерашний стрим и пиар-истории, Кирилл говорит что-то про свою личную жизнь так, что я в голове рисую пару смешных и неловких картинок, Юра бросает короткие ремарки, от которых все смеются. Они пытливо пристают к ней, но не жестоко; эта встреча для них скорее эксперимент, испытание нового.
— Ты смотрела стримы Ростика? — вдруг спрашивает Глеб, и она без раздумий отвечает:
– Один раз. Выключила, он слишком громкий.
Глеб ржет, у меня по щекам проходит слабая тень, и я, слегка краснею, потому что знаю, что он прав. Но затем она произносит нечто неожиданное:
– Он умеет молчать.
Слова простые, но тяжелые, как медные гири. Для меня молчание это пустота, где нечего сказать; для нее молчание, дар, и это переопределяет всю мою самость в ее глазах. Глеб смотрит на меняным новым уважением, Кирилл тоже, Юра улыбается, а я вдруг понимаю, что она видит меня иначе, чем все остальные, и мне страшно и радостно одновременно.
Мы сидим, смеемся, но больше слушаем. Я замечаю, что она не напряжена, либо ей комфортно среди нас, либо она отлично притворяется. Я осторожно, почти инстинктивно, кладу руку ей на колено под столом, чтобы проверить: оставит ли она. Она не убирает руку, не отстраняется. Сначала я думаю, что это просто физическая реакция, но когда она сжимает мою руку в ответ, я чувствую, что любое мое убожество может вдруг превратиться в норму рядом с ней.
На некоторое время я выхожу покурить на улицу, и когда возвращаюсь, вижу, что Глеб разговорил ее наедине. Они сидят в углу, и я называю это «поговоркой двоих», потому что Глеб вдруг серьезен и тих:
— Ева, — слышу я сквозь занавеску дыма, — Ростян долбоеб. Но ты это знаешь, я хочу сказать другое: он тебя любит. Он сам еще не понял, но я вижу.
Ее ответ не демонстративен ни в малейшей степени, и мне кажется, что сама фраза для нее, словно камень, который надо перевернуть, прежде чем понять, что под ним. «Он не говорит», —отвечает она, и голос у нее ровный, как всегда. «Он не умеет. Но ты просто смотри на него», — объясняет Глеб, и она тихо говорит: «Я смотрю. И не понимаю, что вижу». Это честно. И в этой честности есть что-то простое и тревожное одновременно: она смотрит, но не знает, что ей там уготовано.
Уже поздно, поэтому начинаем расходиться. Обнимания, рукопожатия, Юра машет рукой. Мы идем через двор, где внезапно пошел снег крупные хлопья тихо кружатся и ложатся на наши куртки. Она смотрит на падающие снежинки и говорит:
– Красиво.
– Просто снег.
– Ты странная, — говорю я,ти она не обижается:
— Я знаю.
У подъезда она говорит, и это звучит так просто, будто я должен был догадаться раньше:
— У меня ключи от подсобки, — объясняет она.
— От какой подсобки, — переспрашиваю я, ожидая какой-нибудь шутки.
— В церкви. Мама оставила, чтобы я завтра утром проветрила и свечи разложила. Я смотрю на нее с недоумением, не понимая, к чему она клонит.
— И что? — спрашиваю я.
— Ничего, — отвечает она и смотрит в сторону фонаря. — Просто думаю вслух.
Я не понимаю, и честно говорю:
— Ты хочешь туда сейчас?.
Она слегка смущается и тихо:
— А ты хочешь?
Я признаюсь, что не знаю, у меня нет ни плана, ни представления, как быть рядом с ее миром церковных полок и свечей.
— А что там делать? Свечи раскладывать? —
— Не только, — говорит она и, впервые за вечер, улыбается давно неуловимой улыбкой. Пауза. Снег мокро шуршит под ногами. Потом она тихо говорит:
— Завтра. Утром я позвоню.
И в ее голосе нет шутки: это приглашение, и оно пахнет чем-то, чего я не знаю, но возможно, хочу.
Стою у закрытой двери, и думаю: «Она серьезно? В церковь? В подсобку?» Мне кажется дико придумывать оправдания, но я уже не могу не ехать на эту волну, потому что она позвала. Пишу в телефоне «во сколько?» и получаю «В 10 у центрального входа, не опаздывай». Я шутливо отвечаю «я не встаю в 10», а она коротко: «встанешь». Когда спрашиваю «а если не встану?», она без эмоций пишет: «тогда в другой раз. только ключи завтра верну, потом у мамы попросишь». И вот эта простая ясность пугает меня и успокаивает одновременно: она рассчитывает на меня, и я не хочу ее подвести.
«Завтра я встану. И будь что будет». Я иду домой, иду по лестнице на седьмой этаж, падаю на диван в одежде и думаю, что впервые за долгое время готов идти в церковь добровольно, ради девушки, которая когда-то не обернулась.
В ее квартире, на другой стороне этой же ночи, она кладет ключи аккуратно на полку, садится на кровать и перечитывает нашу переписку: «завтра в 10». «Я иду в церковь. С ним. В подсобку». Она знает, что это не просто «помочь маме», что в подсобке может случиться что-то еще, но молчит. Она смотрит на икону Николая Угодника над кроватью и шепчет: «Завтра я приведу его в твой дом. Прости меня. Но я не могу остановиться».
——-
Маленькая глава, мне лень ее писать было, следующая должна быть огромной🤪🤪🤪
Ставьте звезды, а то не буду писать нихуя, заебали читать и не ставить, я для кого нахуй пишу, долбоебы
Еще читайте другие истории, они тоже крутые
И коменты пишите