Религиозная грешница

Я просыпаюсь в одиннадцать утра. Голова легкая, но тело все равно ломит, как будто меня избивали мешками с песком. Я тянусь к полу, где должен валяться телефон, но пальцы натыкаются только на пустой стакан из-под колы. Телефон ожидаемо разряжен: вчера после трансляции я просто рухнул на диван, забыв воткнуть кабель.

Я вожу рукой по полу, нахожу шнур, вставляю в гнездо и жду пару минут, пока на экране не загорится белый значок батареи. Едва система загружается, я первым делом открываю вкладку инстаграмма. Пусто. От Евы ни одного сообщения, только уведомления из стримерского паблика и реклама очередной букмекерской конторы. Я бросаю телефон обратно на подушку и уставляюсь в потолок.

Мы переписываемся уже две недели. Две недели странных, дерганых сообщений раз в два-три дня. Никаких длинных признаний или глупых смайликов. Всё очень сухо, почти официально. «Как дела», «Нормально, сдала зачет». «Что делаешь», «Читаю литературу тридцатых годов». Я ловлю себя на том, что жду этих коротких фраз сильнее, чем уведомлений о донатах во время стримов. Я проверяю телефон каждые полчаса, как больной, хотя прекрасно знаю, что она не напишет первой просто так. Это какая-то глупая, необъяснимая зависимость, от которой мне самому становится тошно.

Я поднимаюсь, шлепая босыми ногами по холодному полу, и иду на кухню, чтобы заварить самый дешевый чай из пакетика. Сажусь на подоконник, смотрю на заснеженные машины во дворе и думаю, чем она сейчас занята. Наверное, сидит за своим круглым столом, пьет чай с лимоном вместе со своей строгой матерью или зубрит очередной конспект по старославянскому. Интересно, она думает обо мне так же часто, как я о ней, или для нее я просто забавный кудрявый парень из соседнего подъезда, с которым можно изредка перекинуться парой слов от скуки?

Около двух часов дня, когда я уже сижу за компьютером и бездумно листаю ленту новостей, телефон на столе начинает вибрировать. Я хватаю его так быстро, что едва не сшибаю чашку с недопитым чаем. На экране высвечивается ее имя.

Gggisoppp: Я вчера была в церкви, поставила свечу за тебя.

Я несколько раз перечитываю это короткое предложение, не понимая, как на него реагировать. В моей голове образ церкви ассоциируется только со скучными бабушками в платках и запахом дешевого воска, но никак не с парнем, который матерится на аудиторию в три тысячи человек.

Uglyfacekid18: зачем?

Gggisoppp: Не знаю. Просто захотелось.

Uglyfacekid18: я не верю во все это ты же знаешь

Gggisoppp: Я знаю. Но это не помешало мне поставить свечу.

Я застываю над клавиатурой, чувствуя, как внутри шевелится какое-то странное, непривычное тепло, смешанное с неловкостью. Никто никогда не делал для меня ничего подобного. Мои друзья могут скинуть мне денег на пиво или позвать в кальянную, но никто из них никогда не думал о моей душе

Uglyfacekid18: спасибо наверное

Gggisoppp: не за что.

Диалог прерывается, но я еще долго сижу, тупо глядя на светящийся экран. В этой ее простоте, в этом глупом, с моей точки зрения, жесте чувствуется столько искренней заботы, сколько я не видел за все последние годы своей жизни. Она ведь правда думает обо мне, даже когда стоит перед своими иконами в полумраке храма, пока я в своей душной комнате сливаю очередную катку.

В среду вечером в кальянной пахнет жасмином и пережаренным углем. Я прихожу на встречу в семь сорок пять, почти на двадцать минут раньше обычного, что само по себе заставляет Вадима за барной стойкой удивленно приподнять брови. Я заказываю стеклянную бутылку пива и сажусь в нашей угловой кабинке, тупо уставившись в телефон.

Первым в зал заваливается Глеб. Он снимает свою куртку, бросает ее на диван и внимательно всматривается в мое лицо.

– Ростян? Ты? – Глеб садится напротив, ухмыляясь. – Ты пришел раньше меня? Тебя что, укусил кто-то приличный?

– Отьебись, Глеб. Просто решил не торчать дома, – бурчу я, убирая телефон в карман джинсов. – Там сосед сверху опять жену воспитывает, слушать тошно.

– Ну да, конечно, сосед. Ты Еву ждал? Она что, должна сюда прийти?

– Нет, она не ходит по таким местам, – отвечаю я прежде, чем успеваю сообразить, что выдал себя с потрохами.

В этот момент занавеска раздвигается, и в кабинку заходят Кирилл и Юра, принося с собой запах уличного мороза. Они мгновенно замечают мою чистую одежду и непривычно задумчивый вид.

– Опа, ты уже здесь, – Кирилл с размаху садится рядом со мной и толкает меня локтем в бок. – Ростян, чет тебя не слышно в последнее время?

– Иди нахуй, Кирюх, – без всякой злости отзываюсь я, делая глоток пива.

– О, ну слава богу, голос подал, – смеется Кирилл.

Юра садится на край стола, поправляя свою неизменную кепку, и серьезно смотрит на меня:

– Ростян, ты все еще с той девчонкой переписываешься? Из третьего подъезда?

– Переписываюсь, – нехотя признаюсь я, понимая, что скрывать от них что-то уже бесполезно. – Она вчерао в церкви свечку за меня поставила.

В кабинке на секунду воцаряется тишина. Кирилл замирает с банкой пива у рта.

– Свечку? – переспрашивает Кирилл, и на его лице появляется искреннее изумление. – Ростян, за вечный упокой? Ты теперь у нас официально в списке прихожан числишься?

– Завали ебало, – я чувствую, как уши начинают гореть, но Юра прерывает Кирилла коротким жестом руки.

– Это вообще-то круто, Рост, – тихо произносит Юра. – Это значит, что ты ей реально небезразличен. Религиозные девчонки просто так свечки за парней не ставят. Она о тебе заботится, как умеет.

– Да я понимаю, – я вздыхаю, забирая у Глеба трубку только что принесенного кальяна. — Просто я хрен знает, что с этим делать. Я же долбоеб по сравнению с ней. Мы из разных вселенных вообще.

– Ты просто будь рядом, – Глеб серьезно смотрит на меня сквозь дым.

– Не надо строить из себя праведника, она ведь тебя и так видит насквозь.

Около одиннадцати вечера мы наконец выползаем из теплого подвала на улицу. Мороз окреп, под ногами противно скрипит замерзший снег, и я, попрощавшись с парнями, направляюсь не к своему подъезду, а в сторону круглосуточного ларька. Внутри меня бьется глупая надежда встретить ее там.

«Какого хуя я делаю? – злобно думаю я, пряча лицо в высокий воротник куртки. – Иду караулить девчонку как какой-то маньяк. Надо развернуться и пойти спать. Но ноги упрямо несут меня вперед через темную арку».

Подходя к павильону, я внезапно замечаю сквозь покрытое инеем стекло ее серый вязаный кардиган. Она стоит у окошка, забирая у тёти Зины сигареты для своего брата. Мое сердце мгновенно делает резкий удар, а в горле становится сухо.

Ева открывает дверь предбанника и выходит наружу. На ней нет шапки, только капюшон кардигана накинут на голову, и ее светлые волосы красивыми волнами выбиваются наружу. Она видит меня и останавливается, не выказывая ни малейшего удивления.

– Привет, – негромко произношу я, останавливаясь в шаге от нее.

– Привет, Ростик, – тихо отвечает она, и ее серые глаза смотрят на меня тепло и спокойно.

– Снова Саше сигареты покупаешь? – я киваю на пачку в ее руке.

– Да, ему завтра рано на работу, – она прячет пачку в глубокий карман. – А ты что тут делаешь? Снова «просто гуляешь» в полночь на морозе?

— Ну да, — я криво усмехаюсь, чувствуя себя полным дураком. — Люблю, знаешь ли, свежий воздух при минус десяти. Особенно когда дома делать нечего.

Ева слегка качает головой, и на ее бледных губах появляется та самая теплая улыбка, которую я так редко вижу в ее профиле.

— Я домой иду, — тихо произносит она, делая шаг в сторону двора. — Если хочешь, можешь меня проводить.

— Хочу, — быстро отвечаю я, пристраиваясь рядом с ней.

Мы медленно идем по заснеженной дорожке мимо спящих панельных домов. Во дворе удивительно тихо, только наши шаги нарушают эту глухую зимнюю тишину. У третьего подъезда, прямо под мигающим желтым фонарем, Ева останавливается возле нашей лавочки, с которой мы вчера так спешно разошлись.

— Посидим немного? — спрашивает она, глядя на припорошенное снегом дерево.

— Холодно ведь, замерзнешь, — я с сомнением смотрю на ее тонкий кардиган.

— Не замерзну, я привыкла, — она аккуратно смахивает рукой снег и садится на край, аккуратно расправляя свою длинную темную юбку.

Я сажусь рядом, достаю сигарету и закуриваю, стараясь выпускать дым в другую сторону, чтобы не портить ей воздух. Ева молча наблюдает за тем, как мигает уличный фонарь, выхватывая из темноты крупные хлопья падающего снега.

— Ты ведь меня совсем не знаешь, Ростик, — негромко произносит она через несколько минут молчания. — И я тебя почти не знаю. Мы просто пишем друг другу какие-то глупости в интернете.

— Это не глупости, — возражаю я, разглядывая красный огонек сигареты. — Мне нравится тебе писать. И читать то, что ты отвечаешь, тоже нравится.

— А ты мне нравишься, — тихо, почти шепотом говорит она, поворачивая ко мне свое бледное лицо. — Почему-то. Сама не понимаю почему.

Я замираю с сигаретой у рта, чувствуя, как внутри все сжимается от этого простого и честного признания. Я ожидал услышать от нее все что угодно: расспросы о моей работе, упреки в грубости, но только не это.

— Ты странный, — продолжает она, всматриваясь в мои глаза своим спокойным взглядом. — Постоянно злишься, ругаешься, пытаешься казаться каким-то опасным и плохим. Я с тобой чувствую себя... свободно.

— Я тоже с тобой чувствую себя нормально, — хрипло отвечаю я, бросая недокуренную сигарету в снег. — Хоть и считаю себя полным мудаком по сравнению с тобой. А ты... ты какая-то чистая, что ли.

Я поворачиваюсь к ней всем телом, сокращая расстояние между нами до нескольких сантиметров. В свете мигающего прожектора ее серые глаза кажутся огромными, глубокими и совершенно беззащитными.

— Ева, — тихо произношу я, чувствуя, как дыхание перехватывает от волнения. — Я хочу тебя поцеловать. Прямо сейчас.

— Ты теперь всегда будешь спрашивать разрешения? — на ее губах снова появляется легкая, дразнящая усмешка.

— Ты сама просила предупреждать, чтобы не пугаться, — я медленно протягиваю руку и касаюсь пальцами ее холодной щеки. — Вот я и предупреждаю.

— Хорошо. Предупредил, — тихо шепчет она, прикрывая глаза.

Я наклоняюсь и накрываю ее губы своими. На этот раз поцелуй получается совсем другим, не тем быстрым, робким касанием, что было вчера, а глубоким, требовательным и горячим. Ее прохладные губы сначала испуганно замирают, но уже через секунду она начинает осторожно, неумело отвечать мне, приоткрывая рот и втягивая воздух сквозь зубы.

Я запускаю пальцы свободной руки в ее светлые волосы под капюшоном, нащупываю пластмассовую шпильку и резко выдергиваю ее. Тяжелые волнистые пряди мгновенно рассыпаются по ее плечам, и я с силой притягиваю ее ближе к себе, углубляя поцелуй. Ева тихо вздыхает мне в губы, ее руки поднимаются к моей груди и крепко сжимают плотную ткань худи, словно она боится упасть с этой лавочки в заснеженную бездну.

Моя ладонь скользит вниз по ее шее, опускается на спину под мягким кардиганом и ложится на ее тонкую талию. Через плотную ткань шерстяного свитера я чувствую, как быстро и прерывисто бьется ее сердце. Я провожу ладонью ниже, по бедру через ткань ее длинной темной юбки, и Ева вздрагивает всем телом, судорожно сжимая колени, но не делает ни единой попытки отстраниться или прекратить то, что между нами происходит.

Наконец я отстраняюсь первым, тяжело дыша и глядя на ее припухшие губы и пылающие щеки.

Ева сидит неподвижно, ее грудь высоко вздымается под свитером, а взгляд блуждает по моему лицу, словно она пытается заново осознать, где находится. Под длинной юбкой ее бедра плотно прижаты друг к другу, и в ее глазах читается дикая, невысказанная смесь желания и испуга перед тем, как далеко мы только что зашли.

Она резко поднимается с лавки, на ходу подхватывая свои рассыпавшиеся волосы и пытаясь закрутить их обратно в узел. Не оборачиваясь, она быстрыми шагами направляется к железной двери своего подъезда, скрываясь внутри за секунду до того, как я успеваю подняться, чтобы остановить ее.

Я возвращаюсь в свою пустую квартиру в каком-то полубезумном состоянии. Сбросив куртку на пол прихожей, я ложусь на диван прямо в джинсах и уставляюсь в темный экран телефона, ожидая хоть какого-то знака от нее. Время тянется невыносимо медленно, минуты кажутся часами. Наконец, не выдержав, я сам набиваю короткое сообщение:

Uglyfacekid18: ты как? нормально дошла?

Ответ приходит ровно через десять минут.

Gggisoppp: Нормально, а ты?

Uglyfacekid18: хрен знает, как-то странно все это

Gggisoppp: почему странно?

Uglyfacekid18: ну я тебя поцеловал, ты ответила а потом просто убежала я опять накосячил где-то?

Строчка статуса «печатает...» горит на экране целую вечность, заставляя меня судорожно перебирать в голове варианты ответов.

Gggisoppp: Я ушла потому, что очень сильно Ева испугалась. Не тебя, Ростик. себя.

Uglyfacekid18: чего ты испугалась?

Gggisoppp: того, что мне это слишком сильно понравилось. И что я захочу еще, понимаешь? для меня все это очень ново и страшно.

Я тупо смотрю на эти строчки, чувствуя, как сердце делает бешеный кульбит под ребрами. Она хочет меня так же, как я ее, но ее привычный, строгий мир сейчас сопротивляется этому чувству со всей силой.

Gggisoppp: Спокойной ночи, Ростик. Мне нужно побыть одной и подумать.

Uglyfacekid18: спокойной ночи Ева

В своей маленькой комнате с обоями в цветочек Ева лежит на кровати, укрывшись одеялом до самого подбородка, и слушает, как за окном свистит зимний ветер. Рядом на тумбочке светится экран телефона, на котором открыт их последний диалог с Ростиком.

Она перечитывает его строчки снова и снова, пытаясь расслышать за этими короткими, написанными с ошибками фразами его настоящий хриплый, грубоватый голос но становящийся удивительно мягким, когда он произносит ее имя. Она медленно подносит пальцы к губам, которые до сих пор горят от его недавнего поцелуя, и закрывает глаза, чувствуя, как внутри нее снова поднимается та самая горячая, греховная волна.

Ева вспоминает грубую силу его рук, то, как его пальцы легко выдернули шпильку из ее волос, и то, как его ладонь лежала на ее бедре через ткань юбки. Это воспоминание заставляет ее дышать чаще; она опускает правую руку под одеяло, проводит ладонью по животу и опускает пальцы ниже, туда, где сосредоточилось невыносимое, пульсирующее тепло.

Она прикусывает губу до крови, чтобы не издать ни единого звука в тишине квартиры, и быстро, лихорадочно ласкает себя, представляя, что это его грубые пальцы сейчас касаются ее тела под ночной футболкой. Когда все заканчивается коротким, судорожным вздохом, она обессиленно валится на подушку, чувствуя, как по щекам катятся слезы стыда и облегчения одновременно.

Она поворачивается к деревянной иконе Николая Угодника, которая висит в углу, тускло освещаемая красным светом лампадки, и шепчет дрожащими губами:

— Господи, прости меня грешную... я знаю, что это грех, знаю, что так нельзя... но я ничего не могу с собой поделать. Я хочу его, Господи. Не просто его тело, его самого, всего, со всей его злостью и усталостью. Помоги мне не потерять себя в этом чувстве...

Она вытирает слезы ладонью, ложится на бок и закрывает глаза. Впервые за последние две недели на ее лице в темноте комнаты блуждает тихая, спокойная улыбка сна.