4 глава
Суббота начинается в два часа дня, когда за окном уже вовсю раскинулась привычная ноябрьская серость. Я открываю глаза на накренившемся диване, чувствуя во рту противный привкус пережженного табака и газировки, которой вчера запивал усталость. Телефон, валяющийся на полу среди вороха одежды, предсказуемо разряжен в ноль, и мне приходится приложить немало усилий, чтобы просто дотянуться до зарядного кабеля. Спустя минуту принудительного ожидания экран наконец взрывается резким белым светом, заставляя меня болезненно зажмуриться и выругаться под нос.
В нашем общем чате висит уже пара десятков уведомлений, оставленных парнями за ночь и сегодняшнее утро:
Канатка (вчера, 23:45): Рост, ты живой вообще?
Канатка (вчера, 23:50): На стриме тебя нет, телефон недоступен, ты где вообще?
Кирюха (сегодня, 00:10): Да спит он, сто процентов, не дергайте вы его
го микрофон и подписчиков.
Канатка (сегодня, 12:30): ВСЕ В КАЛЬЯНКУ В 20:00. РОСТЯН ОТВЕТЬ СКОТИНА!
Я лениво набиваю замерзшими пальцами короткий ответ: «Приду. Отъебитесь» и отбрасываю телефон обратно на подушку.
Кое-как поднявшись, я бреду в ванную комнату и включаю горячую воду. Стоя под теплыми струями, которые приятно бьют по затекшим плечам, я ловлю себя на мысли, что снова думаю о той девчонке у круглосуточного ларька, о ее сером кардигане и невероятно спокойных глазах. Позавчера она обошла меня так просто и естественно, словно я был обычным бетонным столбом, и это задело меня гораздо сильнее, чем я готов был признать даже самому себе.
«И почему я тогда не спросил ее имя? раздраженно думаю я, смывая пену с лица. Стоял как последний идиот, пялился на ее родимое пятно и молчал. Теперь вот ищи ее по всему району в социальных сетях, а вдруг у нее вообще нет интернета или она сидит только в каких-нибудь закрытых православных группах?»
После душа я усаживаюсь за рабочий стол, накинув на мокрые кудри полотенце, и включаю компьютер, где экран побольше и искать информацию гораздо удобнее, чем на разбитом дисплее телефона.
Зайдя в инстаграм вижу новых подписчиков, среди которых засветился интересный профиль, отличающийся от остальных, аватарка стоит темная, профессионально сделанная фотография нашей местной церкви с золотыми куполами.
Я открываю ее страницу, которая оказывается практически пустой: всего пять старых фотографий, выложенных с разницей в несколько месяцев. На одной из них она запечатлена вместе со строгой женщиной в длинной юбке, судя по всему, матерью, на другой стоит рядом с худым светловолосым парнем, который удивительно похож на нее саму, но смотрит в кадр с явной неохотой. На всех снимках лицо Евы сохраняет то самое спокойное, почти отрешенное выражение, которое я запомнил у ларька, и в этой простоте чувствуется какая-то особенная, нездешняя красота.
«Красивая, – думаю я, подперев подбородок рукой».
Пальцы зависают над клавиатурой, я пишу первое, что приходит в голову, стираю, пишу снова, пытаясь казаться непринужденным, и в итоге отправляю короткое, глуповатое сообщение:
Uglyfacekid18: я тебя видел
Отправив текст, я замираю перед монитором в глупом ожидании чуда. Проходит пять минут, затем десять, но статус сообщения по-прежнему остается непрочитанным, и я с досадой закрываю вкладку браузера, пытаясь убедить себя, что мне абсолютно все равно, ответит она или нет.
Вечером в кальянной «Дымок» привычно шумно и душно от густого сладкого дыма, который затянул все углы нашего излюбленного подвала. Глеб уже вальяжно развалился на кожаном диване, Кирилл мелкими глотками цедит пиво из жестяной банки, а Юра сосредоточенно возится с углями на плитке, когда я наконец отодвигаю портьеру и прохожу в кабинку.
– Кто пришел, – Глеб приветственно вскидывает руку, ухмыляясь. – Хули так долго?
Я молча опускаюсь на край дивана, забираю у Юры протянутый шланг кальяна и делаю глубокую затяжку, позволяя сладкому дыму немного притупить зудящее внутри напряжение.
– Что с ним такое? – Кирилл прищуривается, разглядывая мое хмурое лицо.
– Я нашел ее в инсте, – нехотя выдавливаю я, глядя на то, как угли медленно разгораются в темноте подвала. – Написал ей сегодня днем.
Глеб издает громкий, восхищенный свист и даже откладывает в сторону свой мундштук:
– Ну нихуя себя, Ростян. И что же она тебе ответила, великий соблазнитель?
– Ничего не ответила, – угрюмо бурчу я, делая еще один глоток колы. – Сообщение даже не прочитано до сих пор.
– А что именно ты ей написал? – Юра отрывается от плитки и смотрит на меня с легкой, понимающей улыбкой.
– Сказал, что видел ее, – признаюсь я, чувствуя, как уши начинают предательски гореть от смущения.
Кирилл прыскает пивом прямо на стол и начинает громко хохотать, хлопая себя по колену:
– Ты уебище? Нахуй ты это написал? Как потрошитель ебаный.
– Напиши ей что-то нормальное, – вздыхает Глеб, забирая у меня трубку кальяна. – Извинись за глупость, если уж так хочется продолжить общение. А лучше вообще ничего больше не пиши, пусть помучается неопределенностью. Хотя, судя по твоему виду, мучаешься тут только ты один.
– Я не мучаюсь, – отрезаю я, забирая свою колу обратно. – Мне вообще плевать.
– Ну да, мы видим, как тебе плевать, – тихо произносит Юра, качая полной чашей кальяна. – У тебя это на лице крупным написано.
В воскресенье утро начинается с того, что я первым делом хватаюсь за телефон, даже не успев толком открыть глаза, но экран блокировки девственно чист, ни одного нового уведомления, кроме рассылки от оператора связи. Дневной стрим проходит отвратительно: я злюсь по любому поводу, кричу в микрофон на тиммейтов и баню зрителей в чате за малейшую провинность, из-за чего модераторы начинают испуганно строчить мне в личные сообщения, спрашивая, все ли у меня в порядке.
В понедельник я ловлю себя на том, что захожу на страницу Евы не меньше пяти раз за день, проверяя, не появились ли там новые записи или фотографии. Профиль остается мертвым, мое сообщение по-прежнему висит со статусом «не прочитано», и внутри меня начинает закипать глухая, бессильная ярость на самого себя за эту глупую привязанность к человеку, которого я видел всего один раз в жизни.
Во вторник вечером мы снова собираемся в кальянной, и парни, заметив мое окончательно испортившееся настроение, уже не пытаются шутить так жестко, как обычно.
– Ну что, Рост, до сих пор молчит? – негромко спрашивает Глеб, протягивая мне стакан с холодным чаем.
– Молчит, – коротко отвечаю я, разглядывая свои кромочка.
– Да забей ты на нее, – Кирилл машет рукой, делая глоток из своего стакана. – Нахуй она тебе нужна.
– А мне и не нужна, – тихо, но твердо произношу я, и эта фраза повисает в пространстве кабинки тяжелым свинцовым грузом.
Парни переглядываются в тишине, и Юра, покачав головой, негромко произносит:
По дороге домой, кутаясь в свой пуховик, я злобно думаю о том, что три дня это вполне достаточный срок, чтобы написать хотя бы короткое «отвали» или «иди нахуй», и это молчание кажется мне самым изощренным издевательством, на которое только способна женщина.
В среду вечером я выхожу на улицу без какой-либо конкретной цели, просто потому, что сидеть в четырех стенах пустой квартиры становится окончательно невыносимо. Ноги сами по себе несут меня в сторону того самого круглосуточного ларька, хотя пачка сигарет в кармане пуховика заполнена еще больше чем наполовину.
Подходя к павильону, я внезапно замечаю сквозь запотевшее стекло знакомый серый кардиган и светлые волосы, собранные в аккуратный узел на затылке. Сердце мгновенно начинает колотиться в груди с такой силой, что мне кажется, будто этот стук слышен на всю улицу, а ладони в карманах мгновенно становятся влажными от волнения.
Ева забирает у тёти Зины покупки и толкает стеклянную дверь, выходя на заснеженный пятачок перед ларьком. Я остаюсь стоять прямо у нее на пути, упрямо засунув руки в карманы куртки и глядя на нее в упор, пытаясь вернуть себе то выражение наглой уверенности, которое всегда помогало мне защищаться от внешнего мира.
Она останавливается в полуметре от меня, и ее серые глаза смотрят на меня все с тем же пугающим, абсолютным спокойствием, в котором нет ни капли удивления или испуга.
– Ты игноришь или просто даун по жизни? – вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать, и мой голос звучит гораздо резче и грубее, чем мне хотелось бы.
Ева смотрит на меня еще секунду, слегка наклонив голову набок, а затем отвечает своим тихим, удивительно ровным голосом, в котором не чувствуется ни тени обиды:
– Я не даун. И я тебя не игнорирую. Я просто думаю над тем, что тебе ответить.
Я застываю на месте, разинув рот от удивления, совершенно не ожидая услышать столь прямой и обезоруживающий ответ от девушки, которую считал забитой церковной тихоней. Пользуясь моим замешательством, Ева аккуратно обходит меня по глубокому снегу и неторопливой походкой направляется в сторону своего подъезда, ни разу не обернувшись назад.
Я провожаю ее взглядом, чувствуя себя полным идиотом, и тут из дверей ларька выходит Глеб, держа в руке банку энергетика. Он останавливается рядом со мной, закуривает сигарету и с глубоким вздохом качает головой:
– Рост, ты только что реально назвал симпатичную девчонку дауном при первой же нормальной беседе? Ты конченый человек, просто клинический случай, тебе лечиться надо.
– Она не обиделась, – бурчу я, отворачиваясь от него, хотя внутри меня все горит от стыда за собственную глупость.
– Это потому, что она умнее тебя раза в три, – Глеб хлопает меня по плечу, направляясь в сторону своего дома. – Но раз она сказала, что думает над ответом, значит, шанс у тебя все еще есть. Иди домой и напиши ей что-то нормальное, человеческое, без хуйни.
Вернувшись в квартиру, я даже не снимаю куртку, а сразу усаживаюсь на диван и открываю диалог с Евой в инстаграм. Наше первое сообщение теперь кажется мне верхом глупости и пошлости, и я, глубоко вздохнув, начинаю быстро набивать новый текст, стараясь подбирать слова как можно аккуратнее:
uglyfacekid18: извини за то, что сейчас у ларька сказал я не хотел тебя обидеть
Я отправляю сообщение и замираю, уставившись в экран телефона. Ответ приходит на удивление быстро, всего через десять минут статус сообщения меняется на прочитанный, и на экране появляются заветные прыгающие точки ввода текста:
Gggisoppp: Я не обиделась. Я просто не люблю торопиться, особенно когда речь идет о незнакомых людях.
Uglyfacekid18: понятно а долго ты обычно думаешь над ответами?
Gggisoppp: Долго. Но если ты будешь писать мне каждые пять минут, то этот процесс затянется еще сильнее.
Я невольно улыбаюсь в темноту пустой комнаты, впервые за последние несколько дней эта улыбка получается искренней и легкой, без привычной для меня гримасы злобы или сарказма.
Uglyfacekid18: понял, не буду надоедать.
С этого момента наша переписка становится регулярной, хотя и очень неторопливой: мы обмениваемся короткими сообщениями раз в несколько дней, и этот ритм кажется мне удивительно правильным и успокаивающим. Ева пишет грамотно, всегда ставит точки в конце предложений и использует сложные словесные обороты, в то время как мои сообщения пестрят опечатками и сокращениями, но я очень стараюсь выглядеть в ее глазах нормальным человеком.
Gggisoppp: Ты сегодня снова транслировал свою игру?
Uglyfacekid18: д как обычно
Gggisoppp: Мне кажется, это очень грустно тратить столько энергии на это.
Uglyfacekid18: это просто работа такая и за нее платят деньги
Gggisoppp: Странная у тебя работа, Ростислав.
После каждого такого сообщения я еще долго сижу в тишине, перечитывая ее строчки снова и снова, и ловлю себя на мысли, что жду ее коротких ответов гораздо сильнее, чем очередного крупного доната на трансляции или одобрения со стороны Глеба и парней.
В своей маленькой комнате с обоями в цветочек Ева лежит на кровати, укрывшись тяжелым шерстяным одеялом до самого подбородка, и слушает, как за окном завывает холодный ноябрьский ветер. Рядом на тумбочке лежит телефон, экран которого периодически вспыхивает мягким синим светом, сигнализируя о новых сообщениях, но она не торопится брать его в руки.
Она прикрывает глаза, и в ее воображении с пугающей отчетливостью всплывает образ кудрявого парня у табачного ларька: его бледное, злое лицо, растрепанные темные вихри волос и тот безумный, отчаянный взгляд, которым он смотрел на нее в упор, преграждая путь. Ни один мужчина из тех, кого она встречала в церкви или университете, никогда не смотрел на нее так открыто и дерзко, словно пытался заглянуть под одежду и прочесть ее самые сокровенные мысли.
Ева вспоминает его сильные, грубые руки с обветренной кожей на пальцах и обкусанными ногтями, и внутри нее внезапно рождается странное, горячее и совершенно незнакомое ей ранее чувство, от которого дыхание мгновенно становится частым и прерывистым. Она медленно опускает правую ладонь под одеяло, проводит ею по животу сквозь тонкую хлопковую ткань ночной футболки и опускает пальцы еще ниже, туда, где сосредоточилось это новое, невыносимое тепло.
Она крепко зажмуривается и прикусывает нижнюю губу до боли, чтобы не издать ни единого звука, ведь в соседней комнате за тонкой стеной спит мать, чья чуткость давно стала семейной легендой. В ее мыслях кудрявый Ростик стоит рядом с ней на той самой заснеженной лавочке у третьего подъезда, его сильные руки грубо сжимают ее талию, притягивая к себе, а его обветренные губы с запахом горького табака с силой впиваются в ее рот.
Когда все заканчивается, Ева еще долго лежит неподвижно, тяжело дыша и чувствуя, как к горлу подступает волна горячего, удушливого стыда за собственное падение.
Она поворачивает голову и смотрит на деревянную икону Николая Угодника, которая висит в углу над кроватью, тускло освещаемая рубиновым светом лампадки:
– Господи, прости меня грешную... – беззвучно шепчут ее губы. – Что же я такое делаю? Помилуй меня...
Но где-то в самой глубине души она понимает, что ей вовсе не стыдно за содеянное; этот греховный, плотский порыв принес ей странное, облегчающее чувство освобождения от той строгой, искусственной правильности, в которой она привыкла жить с самого детства. Она поворачивается на бок, лицом к стене, и засыпает тяжелым, глубоким сном, так и не дочитав положенные по уставу вечерние молитвы.
К концу второй недели нашей переписки мы начинаем изредка встречаться на улице, у той самой лавочки у третьего подъезда. Чаще всего эти встречи происходят спонтанно, когда я замечаю ее кардиган из окна седьмого этажа и мгновенно выбегаю во двор, на ходу натягивая куртку. Мы почти не разговариваем, просто сидим рядом на обледеневшем дереве лавки, глядя на то, как падает мокрый снег в свете фонаря.
Сегодня очень холодно, но ветра нет, и я курю обычную сигарету, предварительно спросив у нее разрешения, так как на одной из прошлых встреч она обмолвилась, что от запаха сигарет у нее начинает кружиться голова.
Мы молчим уже около десяти минут, и эта тишина кажется мне удивительно плотной, наполненной каким-то невысказанным, звенящим напряжением. Наконец я не выдерживаю, поворачиваюсь к ней всем корпусом и, протянув руку, осторожно беру ее за подбородок, заставляя посмотреть мне прямо в глаза.
Ева замирает, ее дыхание на секунду останавливается, и я медленно наклоняюсь вперед, накрывая ее губы своими.
Ее губы оказываются сухими и прохладными от мороза, от них исходит едва уловимый аромат мятной жвачки, который мгновенно смешивается с горьким привкусом моего табака. Она не пытается отстраниться или оттолкнуть меня, но и не отвечает на поцелуй, оставаясь абсолютно неподвижной, словно превратилась в ледяную статую под этим мигающим фонарем.
Спустя пять секунд я отстраняюсь, чувствуя, как внутри меня все сжимается от внезапного страха совершить непоправимую глупость:
– Извини... – глухо произношу я, отводя взгляд в сторону. – Просто очень захотелось.
Ева ничего не отвечает; она медленно поднимается с лавочки, запахивает посильнее свой серый кардиган и быстрым, почти бегущим шагом скрывается за тяжелой металлической дверью своего подъезда, даже не взглянув на меня напоследок.
Я возвращаюсь в свою пустую квартиру в полном отчаянии, понимая, что своей поспешностью разрушил ту хрупкую связь, которая только-только начала зарождаться между нами. Всю ночь я ворочаюсь на диване, не в силах сомкнуть глаз от грызущего чувства вины, и обзываю себя последними словами за этот глупый, несвоевременный порыв.
Однако на следующий день на экране моего телефона загорается долгожданное уведомление от Евы:
Gggisoppp: Ты мог бы хотя бы предупредить меня заранее.
Uglyfacekid18: о чем?
Gggisoppp: О том, что собираешься меня поцеловать. Я убежала не потому, что была против этого, а просто сильно испугалась от неожиданности.
Я издаю громкий, удивленный смешок в пустоту комнаты, чувствуя, как с плеч сваливается огромная, давящая плита:
Uglyfacekid18: понял. обещаю, в следующий раз предупрежу
Ответа на эту шутку не следует, и я начинаю всерьез опасаться, что перегнул палку с иронией, но внутри меня все равно продолжает вибрировать тихое, радостное предвкушение нашей следующей встречи.
На следующий вечер, едва сумерки окончательно опускаются на район, Ева сама выходит во двор и усаживается на нашу лавочку, где я уже жду ее около получаса, безуспешно пытаясь согреть руки в карманах пуховика.
Мы сидим рядом в привычном молчании несколько минут, пока я наконец не поворачиваюсь к ней с легкой усмешкой на лице:
– Я тебе предупреждаю.
На ее бледном лице на секунду проскальзывает тень улыбки, которую я успеваю заметить краем глаза в тусклом свете фонаря. Вместо ответа она сама быстро наклоняется ко мне и оставляет короткий, легкий поцелуй на моей небритой щеке, после чего мгновенно отворачивается, пряча лицо в высокий воротник своего свитера.
– Ебать, – вырывается у меня. – А вот это сейчас было действительно неожиданно.
Я негромко смеюсь, чувствуя, как холодный ночной воздух приятно холодит лицо. Ева не смеется вместе со мной, но в ее позе больше нет того прежнего, защитного напряжения, которое всегда разделяло нас невидимой стеной.
Мы продолжаем сидеть на лавочке под мигающим фонарем, я медленно курю сигарету, а она задумчиво провожает взглядом редкие снежинки, которые бесшумно ложатся на наши колени.
– Ева, – тихо произношу я через некоторое время.
– Что? – она поворачивает ко мне свое бледное лицо с серыми глазами.
– Да ничего особенного, – я слегка улыбаюсь ей в ответ. – Просто хотелось еще раз произнести твое имя вслух.
Она ничего не отвечает на это, но и не спешит уходить домой, продолжая сидеть рядом со мной.