Религиозная грешница

В половину восьмого тишину комнаты разорвал резкий, монотонный сигнал телефонного будильника. Ева медленно села на кровати, спустив ноги на холодный линолеум, и запустила пальцы в запутавшиеся за ночь светлые волосы. На ней была длинная, давно потерявшая первоначальную белизну хлопковая футболка, свободный ворот которой съехал на одно плечо, обнажая бледную ключицу. Она провела ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть остатки тяжелого, зыбкого сна, в котором ей снова виделась серая зимняя улица и размытые силуэты прохожих.

Сегодня была обычная ноябрьская пятница, обещавшая длинную и скучную пару по старославянскому языку, за которой должна была последовать не менее монотонная лекция по теории литературы. Днем ей предстояло зайти в церковную лавку, чтобы помочь маме принять партию свечей и книг, а вечером нужно было снова купить сигареты для Саши, который опять не успевал сделать это сам из-за утренней смены. Вся ее жизнь состояла из этих простых, повторяющихся действий, но последние два дня в привычном распорядке появилось странное, едва уловимое смещение; образ кудрявого взъерошенного парня у табачного ларька возвращался к ней всякий раз, когда она оставалась в тишине.

Она поднялась с постели, аккуратно, по-монастырски заправила лоскутное одеяло, разгладив ладонями складки на простыне, и вышла в темный коридор. У самой вешалки на узкой полке располагался домашний иконостас с несколькими небольшими образами в деревянных окладах, перед которыми в круглой стеклянной плошке теплилась лампадка, заливая угол мягким рубиновым светом. Ева машинально, почти не задумываясь, перекрестилась на ходу, это движение давно стало для нее таким же естественным и незаметным действием, как вдох или шаг, без которых жизнь просто теряла свою привычную опору.

В ванной она долго умывалась ледяной водой, чувствуя, как покалывает кожу от холода, и чистила зубы, глядя на свое отражение в мутноватом зеркале над раковиной.

Из темноты стекла на нее смотрело бледное лицо с серыми спокойными глазами, пухлыми губами и небольшим темным родимым пятном на правой скуле, которое она в детстве пыталась оттереть мылом, думая, что это грязь. Она никогда не считала себя привлекательной, но и уродства в своей внешности не видела; ее лицо было простым, чистым.

На маленькой кухне, где на стене висел большой календарь с изображением Троице-Сергиевой лавры, мама уже разливала по чашкам крепкий черный чай. В свои пятьдесят лет она выглядела сухой и уставшей, серые пряди в ее волосах давно преобладали над прежней темной краской, а неизменная длинная юбка и свободный шерстяной свитер делали ее фигуру почти бесплотной в утренних сумерках.

– Доброе утро, доченька, – негромко произнесла мама, протягивая ей чашку и пододвигая тарелку с тонкими ломтиками хлеба, намазанными сливочным маслом. — Выспалась сегодня?

– Доброе утро, мам. Да, вполне, – ответила Ева, усаживаясь на табурет и обхватывая теплую чашку ладонями. – А ты как себя чувствуешь?

– Да как обычно, спина только к погоде ноет, – мама устало улыбнулась и присела напротив, держа в руках телефон, на экране которого была открыта рассылка приходских новостей. – Сегодня в лавку должны свечи привезти к двум часам, отец Николай просил помочь с описью. Ты успеешь после учебы?

– Успею, у меня пары как раз в час заканчиваются, – Ева откусила кусочек хлеба, глядя на то, как за окном медленно светлеет небо, принимая ровный свинцовый оттенок.

Из-за закрытой двери Сашиной комнаты донесся глухой, надрывный кашель; брат проснулся и, судя по характерному запаху, который мгновенно просочился сквозь двери, уже курил на балконе, стараясь делать это как можно тише. Мама на секунду замерла с чашкой у губ, ее плечи заметно опустились, и она тяжело вздохнула, но ничего не сказала, сделав вид, что увлечена чтением в телефоне. Они обе знали об этой Сашиной привычке, но в семье давно существовало негласное правило, не начинать разговоров, которые неизбежно привели бы к громкой ссоре и слезам, тем более что брат уже считал себя взрослым и на любые замечания реагировал одинаково агрессивно.

Сборы в университет не заняли много времени: Ева привычно натянула темную шерстяную юбку до середины икры, плотный серый свитер с высоким горлом и тот самый длинный кардиган, в котором ходила в ларек. Волосы она собрала в низкий узел на затылке, закрепив их простой пластмассовой шпилькой, даже не глядя при этом в зеркало прихожей. Ее гардероб был скуден и прост, в нем преобладали приглушенные, неброские тона, но Еве нравилась эта монотонность одежды, которая словно оберегала ее от лишнего внимания окружающих.

Дорога до метро занимала около десяти минут пешком через обледеневшие дворы мимо засыпанной снегом детской площадки и покосившихся лавочек у подъездов. Проходя мимо первой секции своего дома, Ева невольно замедлила шаг и посмотрела на ту лавку, где сидела позавчерашней ночью; лавка была пуста, на ней лежал тонкий слой свежего снега, на котором еще не было человеческих следов.

Ей стало немного не по себе от того, с какой настойчивостью память возвращала ее к этой глупой сцене, словно сидение на морозе и разглядывание мигающего фонаря было самым важным событием ее осени.

В полупустом вагоне метро Ева устроилась у самой двери, достала телефон и принялась лениво листать новостную ленту, где мелькали объявления о студенческих конференциях и репосты филологических пабликов. Алгоритмы сети, словно издеваясь, то и дело подсовывали ей короткие видеоролики с записями каких-то компьютерных игр и кричащими лицами молодых парней в углу экрана; вчера вечером она из любопытства ввела в поиске слова «кудрявый злой стример», но система выдала ей слишком много вариантов, и она быстро забросила это занятие, посчитав его глупым и недостойным взрослого человека.

Здание университета встретило ее привычным запахом влажной уборки, старого паркета и пыльных книг, который всегда стоял в этих высоких коридорах с лепниной на потолке. Аудитория двести пятнадцать, где должна была проходить пара по старославянскому языку, была заполнена едва ли на треть; студенты лениво переговаривались, кутаясь в куртки, так как отопление в старом корпусе работало плохо. Ева прошла на свою любимую заднюю парту у окна и разложила тетради, приготовившись записывать лекцию.

Через пару минут в аудиторию шумно вошли ее однокурсницы: Алина в ярком пуховике апельсинового цвета, от которой за версту пахло приторно-сладкими духами, и Катя, одетая в во всем черном, с большими серебряными кольцами в ушах. Они огляделись и, заметив Еву, направились прямо к ней, с грохотом усаживаясь на соседнюю скамью, хотя вокруг было полно свободных мест.

– Привет, Ев, просто обязана это посмотреть, я вчера обоссалась, – Алина мгновенно ткнула ей под нос экран своего телефона, где крутилась короткая запись трансляции. – Глеб вчера стримил, посмотри нарезки, я тебе скинула уже, хотя, ладно щас покажу.

Катя заглянула в экран через ее плечо и согласно закивала, поправляя свои серьги:

– Да, хотя мне лично больше Ростик нравится, и кудри эти его пиздатые такие, жалко только в маске и злой.

Ева замерла, и ручка в ее руке на секунду зависла над чистым листом тетради, пока внутри нее происходило медленное, но отчетливое сопоставление услышанных имен с образом парня у ларька.

«Ростик... Кудрявый, злой, в маске... – подумала она, чувствуя, как тепло медленно разливается по шее. – Значит, тот парень это он и есть? И Алина с Катей знают его, точнее, смотрят его трансляции вместе с тысячами других людей. И для них он просто персонаж из экрана, на которого можно смотреть ради развлечения».

– Ева, эй, ты нас слышишь вообще? – Алина легонько похлопала ладонью по столу, заставив ее вздрогнуть. – Ты смотрела?

– Нет, –ровным, спокойным голосом ответила Ева, стараясь, чтобы ее волнение никак не отразилось на лице.

Катя удивленно вскинула брови и покачала головой:

Пара началась, и Ева полностью погрузилась в запись древних текстов, стараясь не отвлекаться на шепот однокурсниц за соседней партой. Старославянский язык с его сложной грамматикой и обилием мертвых форм всегда давался ей легко; в этой строгости правил и застывшей красоте слов она находила то самое спокойствие, которого ей так не хватало в повседневной суете огромного города.

Когда лекция закончилась и аудитория начала быстро пустеть, Ева неторопливо собирала свои вещи, складывая тетради в холщовую сумку, пока Алина и Катя ждали ее у дверей, оживленно обсуждая планы на вечер.

– Ева, ты в столовую идешь? Пойдем с нами, там сегодня вроде запеканка нормальная должна быть, – позвала Алина, застегивая свой яркий пуховик.

– Пойдемте, – согласилась Ева; ей действительно не хотелось ехать домой на голодный желудок, да и разговор о стримерах оставил после себя зудящее любопытство, которое требовало ответов.

Они спустились на первый этаж и встали в длинную очередь в студенческом буфете, где пахло разваренным чаем, выпечкой и жареным луком. Взяв по тарелке гречки с котлетой и по стакану бледного яблочного компота, они устроились за свободным столиком у большого окна, за которым медленно кружились редкие снежинки.

– Так вот, про Глеба и Ростика, – Алина с аппетитом принялась за еду, не прерывая своего вещания ни на минуту. – Они ведь, оказывается, в одном районе живут, чуть ли не в соседних домах, и дружат еще со школы.

– Да ладно, они все в одной компании, – добавила Катя, аккуратно разделяя котлету вилкой.

– А Ростик? – как бы между прочим спросила Ева, помешивая ложкой сахар в стакане с компотом.

Алина удивленно посмотрела на нее поверх стакана:

– Нихуя, заинтересовалась, понравился чтоли? У него просто характер мерзкий, он со зрителями вообще не церемонится, может матом послать за милую душу, если донат глупый пришлют. Но девчонкам нравится, у него в паблике куча малолеток сидит, слюни пускают.

«Значит, он действительно такой, – подумала Ева, глядя на свое отражение в темном стекле окна.

– Ева, а ты вообще с кем-то общалась? – вдруг спросила Катя, заглядывая ей в лицо с явным любопытством. – Ну, кроме этих ваших, из общины, которые только о спасении души думают?

– Общалась, конечно, – спокойно ответила Ева, не отводя взгляда. – Но близко ни с кем не сходилась. У меня сейчас учеба на первом месте, да и маме помогать надо, времени на глупости совсем нет.

– Да ладно тебе, какие глупости, – хихикнула Алина. – Тебе уже двадцать, пора бы и подумать, а то так и проживешь всю жизнь в девках.

Ева почувствовала, как внутри нее поднимается редкое для нее раздражение, и ее голос прозвучал чуть резче, чем обычно:

–Я не жду никакого и моя жизнь меня полностью устраивает. Мне не нужно заполнять пустоту внутри бессмысленным просмотром чужих трансляций или поисками парня просто ради того, чтобы быть как все.

В воздухе на секунду повисла неловкая тишина; Алина смущенно опустила глаза, ковыряя ложкой остатки гречки, а Катя принялась внимательно разглядывать свои ногти.

– Извини, Ева, я не хотела тебя обидеть, – тихо произнесла Алина через пару секунд. – Я просто пошутила, правда.

– Все нормально, я не обиделась, – Ева мягко улыбнулась, давая понять, что инцидент исчерпан, хотя внутри нее продолжало вибрировать странное чувство вины за свою резкость, причиной которой была вовсе не Алина, а ее собственные хаотичные мысли о парне у ларька.

Дорога от университета до Храма Всех Святых занимала около двадцати минут пешком через старый парк, где голые ветви деревьев чернели на фоне бледного неба, словно сложные графические рисунки. Проходя мимо того самого синего ларька с вывеской «Табак-Оп», Ева невольно повернула голову; тётя Зина сидела за своим стеклом, кутаясь в теплую шаль, и, заметив девушку, дружелюбно кивнула ей, поправив очки на цепочке. Ева кивнула в ответ и ускорила шаг, чувствуя, как холодный ветер пробирается под кардиган.

Территория храма встретила ее привычным покоем и чистотой: дорожки были аккуратно расчищены от снега, у входа в небольшую деревянную лавку горел желтый фонарь, а из приоткрытых дверей церкви доносился слабый запах ладана и восковых свечей.

Ева вошла внутрь лавки, где у самой печки грелась ее мама, перебирая стопки новых книг в глянцевых обложках. За прилавком стоял настоятель храма, отец Николай невысокий пожилой мужчина с пышной седой бородой и удивительно молодыми, быстрыми глазами.

– А, Ева пришла, помощница наша, – негромко произнес он, ласково улыбнувшись и осеняя ее крестным знамением. – Как учеба твоя?

– Здравствуйте, батюшка. Все хорошо, зачеты вот сдаю понемногу,– Ева почтительно склонила голову, принимая благословение, после чего сняла куртку и повесила ее на деревянный крючок у двери.

Следующие два часа прошли в привычных, успокаивающих хлопотах: нужно было разобрать коробки со свечами разного размера, аккуратно разложить их по ячейкам, протереть пыль на полках с иконами и расставить новые поступления духовной литературы. Время от времени в лавку заходили редкие посетители, пожилые женщины в темных платках, покупавшие свечи на вечернюю службу, мужчина средних лет со сломанной рукой, тихим голосом просивший освященного масла из лампады у мощей, и молодая мама с капризничающим ребенком, которого Ева угостила маленькой просфорой из запасников.

Ева делала свою работу уверенно и спокойно; эти движения были заучены ею с четырнадцати лет, когда она впервые пришла сюда помогать маме после смерти отца.

– Ты вчера поздно вернулась, Ева, – тихо произнесла мама, когда последний посетитель вышел, и в лавке снова воцарилась тишина. – Я уже волноваться начала, думала, случилось что на улице.

Ева аккуратно расставляла тонкие свечи в деревянные коробки, стараясь не смотреть на маму:

– Нет, все хорошо, мам. Просто погода была хорошая, снег шел... Я на лавочке у третьего подъезда посидела немного, думала о зачетах. Не заметила, как время пролетело.

Мама внимательно посмотрела на нее, и в ее глазах отразилась тихая, затаенная грусть:

– О зачетах, это хорошо, конечно. Но ты молись, дочка, молись чаще. Наш мир сейчас сложный, лукавый, в нем легко потерять себя, особенно молодой девушке. Господь всегда управит, если сердце к Нему открыто.

– Я молюсь, мам, – тихо ответила Ева, чувствуя, как к горлу подступает легкий ком; последние два дня ее молитвы действительно стали чаще, но она никак не могла понять, почему в словах обращения к Богу все чаще всплывал образ незнакомого парня.

Ева вернулась домой девяти вечера; мама осталась в лавке, чтобы помочь отцу Николаю подготовить храм к субботней службе, и обещала прийти позже. В прихожей квартиры пахло застоявшимся табачным дымом, Саша явно снова курил на балконе и забыл закрыть балконную дверь, из-за чего морозный воздух вместе со смогом заполнил всю кухню.

Брат сидел за столом, уткнувшись в экран телефона, и лениво ковырял вилкой заваренную лапшу быстрого приготовления, запах которой смешивался с дымом, создавая удушливую, тяжелую атмосферу. В свои семнадцать лет он был бледным, худым и удивительно похожим на Еву, но его темные глаза всегда смотрели из-под лба со смесью вызова и затаенной обиды на весь мир.

– Мама просила передать, что хлеб в буфете, – не поднимая головы, глухо произнес он, когда Ева вошла на кухню.

– Хорошо, спасибо, – Ева подошла к окну и плотно закрыла балконную дверь. – Саш, ты опять в доме курил? Мама ведь просила этого не делать, у нее потом всю ночь голова болит от этого запаха.

Брат лишь раздраженно дернул плечом, продолжая быстро листать ленту в телефоне:

– Я на балконе курил, ветер просто обратно все задул. И вообще, сигареты у меня кончились. Купишь пачку?

Мне завтра в шесть утра на смену вставать, я сам не успею.

Ева устало вздохнула, глядя на его худую спину с выступающими лопатками:

– Я всегда тебе их покупаю, Саш. Тебе самому не надоело прятаться как маленькому? Ты ведь уже работаешь, взрослый человек.

– Мне нельзя, – зло отрезал он, наконец подняв на нее свои темные глаза. – Если мама меня с пачкой поймает, начнется опять этот плач Ярославны про грех и адские муки, я уже слышать это не могу. А тебе она верит, ты у нас святая, тебе можно все.

– Она не верит, Саш, – тихо произнесла Ева, убирая со стола грязную чашку. – Она просто делает вид, что ничего не замечает, потому что боится потерять тебя окончательно, но ты делай как знаешь.

Она вздохнула, взяла с тумбочки свой кошелек, ключи и вышла на улицу. Время приближалось к половине десятого вечера, мороз усилился, и на темных стеклах окон первого этажа начали появляться первые ледяные узоры.

У табачного ларька горел все тот же яркий белый прожектор, выхватывая из темноты хлопья летящего снега. Тётя Зина, заметив Еву, приветливо улыбнулась и сразу потянулась к полке с тонкими сигаретами, даже не дожидаясь заказа.

– О, Ева, опять за сигаретками для нашего сорванца? – спросила она, пробивая покупку через терминал.

– Да, тёть Зин, Саше завтра на работу рано, – Ева приложила карту к экрану.

Продавщица наклонилась ближе к окошку, понизив голос до заговорщицкого шепота:

– А тот парень вчера снова приходил. Ну, кудрявый-то, про которого я тебе говорила. Ростик его зовут.

Ева почувствовала, как ее сердце сделало быстрый, болезненный кувырок в груди, но постаралась сохранить на лице выражение полного спокойствия:

– Да? И что он хотел?

– Да сигареты покупал свои обычные, — ухмыльнулась тётя Зина, поправляя очки. – Но про тебя спросил. Говорит: «А та девчонка в сером кардигане часто сюда заходит?». Я ему и говорю часто, мол, живет она тут, в третьем подъезде. Он только кивнул, зыркнул на меня из-под своих кудрей, забрал сдачу и ушел хмурый как туча. Но ведь спросил же! Зацепила ты его, дочка, ох зацепила.

– Понятно. Спасибо вам, тёть Зин, – тихо произнесла Ева, забирая пачку сигарет и пряча ее в карман.

Она вышла из предбанника ларька, чувствуя, как руки начинают мелко дрожать, то ли от резкого порыва ледяного ветра, то ли от этого короткого разговора, который перевернул все ее представления о том вечере. Значит, он не просто запомнил ее, он вернулся и спросил о ней, преодолевая свою привычную гордость и злость.

Вернувшись в свою комнату, Ева плотно закрыла дверь, включила настольную лампу с зеленым абажуром и опустилась на кровать, чувствуя, как внутри нее нарастает странное, лихорадочное волнение. Достав телефон, она долго колебалась, глядя на чистую строку поиска в приложении Инстаграма, а затем решительно ввела слова: «Ростик стример».

Система мгновенно выдала ей несколько ссылок, первой из которых была официальная страница с черным фоном и большим количеством подписчиков. На аватарке профиля было загружено черно-белое фото: парень сидел вполоборота к камере, его темные кудри были взъерошены, на лице маска, а во взгляде читалась та самая застарелая, глухая усталость, которую она заметила у ларька.

Ева принялась медленно листать его стену, где короткие анонсы предстоящих трансляций чередовались со странными мемами и редкими фотографиями из жизни. На одной из них он стоял в полумраке какого-то подвального помещения, приобняв за плечи высокого парня в куртке, судя по всему, того самого Глеба, о котором рассказывала Алина, а рядом улыбались Кирилл. На этой глаза широко выпучены, видимо улыбался, за маской не видно, и его лицо, удивительно, казалось даже красивым.

«У него есть своя жизнь, – подумала Ева, закрывая приложение и прижимая телефон к груди. – Свои друзья, свои проблемы, свой мир, который так бесконечно далек от всего, чем живу я. Он популярный, его смотрят тысячи людей, а я... я просто случайная прохожая из соседнего подъезда, которая зачем-то пытается разгадать его тайну. Зачем это мне?»

Но все равно подписалась.

Она положила телефон на прикроватную тумбочку и повернулась к иконе Николая Угодника, которая висела над ее кроватью в деревянном киоте. Опустившись на колени перед образом, Ева прикрыла глаза и принялась шепотом произносить слова вечерней молитвы, но впервые за многие годы эти привычные, выученные наизусть фразы не приносили ей привычного облегчения.

«Господи, дай мне разумения и покоя, – мысленно просила она, чувствуя, как горячие слезы подступают к глазам. – Я запуталась, Господи. Впервые в жизни мне страшно от того, что я не контролирую собственные мысли. Помоги ему, если он действительно так несчастен, как кажется, и управи все по воле Твоей».

Она поднялась, перекрестилась на сон грядущий и забралась под тяжелое теплое одеяло, уставившись в потолок, где в свете уличного фонаря отчетливо белела длинная неровная трещина.

Она не знала, что сегодня вечером, в то же самое время, в полумраке кальянной «Дымок», кудрявый парень с обгоревшим фильтром сигареты в зубах раздраженно рассказывал своим друзьям о странной девушке у ларька, которая даже не обернулась на его грубость. И его друг с бородой, сделав большой глоток пива, весело хохотал на всю кабинку, уверяя, что Рост впервые в жизни влюбился как мальчишка, на что тот лишь привычно посылал его нахер, скрывая за маской злости свое бешено колотящееся сердце.