Религиозная грешница

Когда я наконец разомкнул веки, телефон на полу уже захлебывался третьим по счету звонком.

За окном расплывался сырой ноябрьский полдень, хотя по ощущениям сумерки сгустились над микрорайоном еще с самого утра. Голова гудела, налитая свинцом; сказывался вчерашний стрим, который затянулся далеко до ночи.

Я продолжал лежать на диване, уставившись в одну точку над собой. Тело казалось чужим и неповоротливым, словно за ночь его набили мокрым песком, и даже простое движение руки требовало невероятных усилий воли.

Нащупав на полу холодный пластиковый корпус телефона, я зажмурился от резкой вспышки экрана, который высветил три пропущенных вызова от Глеба и целую простыню сообщений в нашем общем чате.

Канатка: В КАЛЬЯНКУ В 20:00 ПРИХОДИТЕ.

Альфредо: Приду

Канатка: Рост, ты живой?

Канатка: Рост

Канатка: Ты где 

Пальцы неохотно застучали по треснувшему стеклу экрана, оставляя короткое: «я сплю, отъебитесь. Буду в 20».

Кое-как поднявшись, я побрел в ванную, шлепая босыми ногами по холодному полу, и открыл кран до упора, подставляя лицо под струю ледяной воды, которая пахла ржавчиной и хлором. Из зеркала на меня взглянуло существо с растрепанными кудрями, щетиной и такими темными кругами под глазами, словно я провел последний месяц в шахте, а не за компьютерным столом в теплой комнате.

Сегодня четверг, а значит, вечером придется тащиться в подвал к парням, сидеть в клубах сладкого дыма, слушать, как Глеб хвастается новыми контрактами, а Кирилл отпускает плоские шутки. Раньше это казалось спасением от одиночества, но теперь внутри не оставалось ничего, кроме глухой усталости; я ловил себя на мысли, что иду туда исключительно по инерции, просто чтобы не оставаться один на один со своими мыслями.

Весь день прошел под знаком абсолютной, парализующей лени: я переползал от дивана к креслу, запускал на втором мониторе какие-то архивные записи чужих трансляций, бездумно листал ленту новостей и сыграл пару матчей в шутер, даже не пытаясь включить микрофон или запустить трансляцию.

Под теплыми струями воды мысли снова вернулись к вчерашнему вечеру, а точнее к той девчонке у круглосуточного ларька, чье лицо теперь стояло у меня перед глазами с пугающей отчетливостью. Я помнил ее спокойный, почти равнодушный взгляд, легкое родимое пятно на левой скуле и то, как она держала пачку сигарет, но когда я попытался вспомнить цвет ее глаз, память дала сбой, подсовывая то серый, то темно-голубой оттенок, отчего я разозлился на собственную невнимательность и резко выключил воду.

Выйдя из ванной в облаке пара, я вытащил из шкафа серую худи, тщательно проверив ее на отсутствие видимых пятен, натянул черные джинсы, которые казались наиболее чистыми из всей кучи одежды на кресле, и обулся в кроссовки.

В зеркале прихожей я выглядел вполне сносно, хотя внутри меня не покидало ощущение какого-то глупого подвоха, будто я собирался не на банальные посиделки с однокурсниками, а на свидание, к которому готовился с непонятным и звенящим волнением.

Кальянная под названием «Дымок» располагалась в полуподвальном помещении соседнего дома, и ходьбы туда было не больше пяти минут, но я вышел пораньше, в девятнадцать сорок, чтобы успеть выкурить сигарету на свежем воздухе и настроиться на неизбежное общение.

На улице подморозило до минус пяти, мелкая ледяная крупа колола щеки, а ветер шуршал сухими листьями, которые забились под бетонную плиту у подъезда. Я остановился у третьей секции дома, невольно всматриваясь в темноту возле деревянной лавочки, где вчера стояла она, но лавка была пуста, и только тусклый свет уличного фонаря выхватывал из темноты редкие снежинки.

«И чего я здесь высматриваю? – подумал я, затягиваясь горьким дымом сигареты.

«Дымок» встретил меня привычным тяжелым запахом пережаренных углей, сладкого аромата персика и сырости, которая всегда поднималась из углов этого старого подвала с низкими, давящими потолками. Стены заведения были размашисто разрисованы местными умельцами: огромные неоновые драконы соседствовали с фигурами полуодетых девиц, держащих в руках кальянные шланги.

Спускаясь по крутой железной лестнице, я уже издалека услышал знакомый гул голосов: Глеб вещал о чем-то на повышенных тонах, Кирилл заливисто хохотал, а Юра изредка вставлял свои короткие, веские реплики, заставлявшие остальных затихать на секунду.

Я раздвинул тяжелую портьеру, отделявшую общий зал от угловой кабинки, и обнаружил всю компанию в сборе на широком кожаном диване, где Глеб уже успел занять лучшее место. Кирилл крутил в руках жестяную банку пива, то и дело прикладываясь к ней, а Юра, нахлобучив на лоб темную кепку, сосредоточенно ковырялся шилом в чаше, укладывая туда табачный лист с точностью хирурга.

– Наконец-то блять, – ухмыльнулся Глеб, едва я переступил порог кабинки. – Че так долго?

– Я спал, – коротко бросил я, усаживаясь на свободный край дивана и ловя зажигалку, которую мне лениво бросил Юра, не отрываясь от своего занятия. – И в отличии от тебя я стримлю больше тебя, я устаю.

Глеб ничуть не обиделся на мой выпад, лишь вальяжно закинул руки за голову и подмигнул Кириллу:

– Слышал, Кирюх? Работа у него. Сидеть перед монитором с кислым ебалом и собирать донаты от школьников, это теперь называется тяжелым физическим трудом.

– В этом месяце по его рефералке мало перешло народа, – подал голос Кирилл, и в его глазах, несмотря на колкость слов, светилось привычное беззлобное тепло. – Или подрочить не успел, или у тебя кто-нибудь появился?

– Нет у меня никакой девчонки, и заводить я ничего не собираюсь, мне и одному ахуенно живется, – отрезал я, чувствуя, как к горлу подступает раздражение.

–Ну да, конечно, – тихо проговорил Юра, аккуратно натягивая фольгу на чашу кальяна. – А чего тогда уши покраснели так?

Я непроизвольно коснулся пальцами мочки уха э, она действительно горела, и это внезапное предательство собственного тела разозлило меня еще сильнее, заставив отвернуться к стене.

Пока угли прогревали чашу, Глеб успел рассказать о своем вчерашнем стриме, где пиковый онлайн перевалил за двадцать тысяч зрителей, а представитель известного бренда энергетиков намекнул на продление контракта и обещал прислать еще несколько коробок с новым вкусом.

– Слушай, Глеб, мы все очень рады за твои двадцать тысяч зрителей, – не выдержал я, отпивая из стакана колу, которая уже успела выдохнуться. – Может, ты нам еще выписку с банковского счета покажешь, чтобы мы окончательно осознали свое ничтожество?

– О, зависть пошла, тепленькая, – заржал Кирилл, пихая Глеба локем в бок.

Глеб, вопреки моим ожиданиям, не стал язвить в ответ, а лишь серьезно посмотрел на меня сквозь облако пара от своего вейпа:

Я промолчал, потому что возразить было нечего, Глеб попал в самую точку, и от этого осознания внутри стало совсем серо и пусто.

– Ладно вам, бизнесмены, – Юра протянул мне силиконовый шланг с пластиковым мундштуком.– Давай, Рост, раскуривай, пока угли не прогорели, покажи класс.

Я взял трубку, сделал глубокую затяжку и почувствовал, как легкие наполняются густым, сладким дымом, в котором действительно отчетливо читалась спелая дыня и ледяная свежесть мяты, мгновенно остудившая воспаленное горло. Напряжение в плечах начало понемногу спадать, и я откинулся на спинку дивана, выдыхая плотную белую струю под потолок, где она медленно растворялась в красном свете ламп.

Кирилл, который к этому моменту уже прикончил свою банку пива и принялся за вторую, прищурился и посмотрел на меня с той хитрой, предвкушающей улыбкой, которая никогда не предвещала ничего хорошего.

– Слушай, Рост, а я ведь вчера вечером заходил в наш круглосуточный за сигами, и тетя Зина на кассе мне такую интересную вещь рассказала. Говорит, стоял там как вкопанный и чуть ли не слюну пускал на какую-то девчонку. Че это за хуйня?

Я застыл с трубкой кальяна в руке, чувствуя, как внутри все сжалось от внезапного укола паники, и попытался сделать максимально равнодушное лицо:

–  Да я ебу, никого я там не рассматривал, просто сигареты покупал.

– Опачки, а вот это уже интересно! – Глеб мгновенно отложил свою бутылку и подался вперед, так что его колени уперлись в край стола.

– Рост, ну правда, мы же свои, рассказывай как есть.

Я понял, что отпираться бессмысленно, эти трое вцепятся в тему мертвой хваткой и превратят мою жизнь в ад, если я не выдам им хоть какую-то часть правды.

– Да нечего рассказывать, – нехотя проговорил я, разглядывая угли в чаше кальяна. – Стояла девчонка у ларька, покупала сигареты. Я шел мимо, мы едва не столкнулись в дверях. Она даже не обернулась, когда я прошел мимо, не уступив дорогу. Просто забрала сдачу и ушла. Вот и все.

– И это все? – Кирилл разочарованно откинулся на спинку дивана. – Она просто не обратила внимания на твое величество? задело, что тебя не узнали?

– Да иди нахуй , –беззлобно огрызнулся я, делая еще одну затяжку.

– Нет, погоди, – Глеб нахмурился, вглядываясь в мое лицо с непривычной для него серьезностью. – А хули ты ее тогда запомнил? Ведь мимо нас каждый день сотни девчонок проходят, и тебе всегда было абсолютно похуй. Что в ней особенного?

Я замялся, не зная, как облечь в слова то странное ощущение, которое возникло у меня вчера при взгляде на ее лицо, чтобы это не прозвучало слишком сопливо или глупо.

– Я ебу, – тихо произнес я, удивляясь собственному голосу. – Но она из религиозной семьи, которая недавно в наш дом заселилась.

На секунду воцарилась тишина, прерываемая лишь бульканьем воды в колбе кальяна. Юра медленно поднял глаза, и на его лице появилось выражение глубокого удивления:

– Из религиозной семьи? Пиздец. Там же всё строго: длинные юбки, платки, молитвы по расписанию и никакого секса до свадьбы.

– Идите нахуй, я не собирался с ней ничего делать, – вскипел я, чувствуя, как краска снова заливает лицо. – Я просто поделился тем, что видел. Мне вообще плевать на нее.

– Да ладно тебе врать, – вздохнул Глеб, снова затягиваясь. – Рост, у тебя на лбу крупными буквами написано: «Я влюбился как дурак». Мы тебя пять лет знаем, ты никогда так не дергался из-за обычного прохожего.

– Точно-точно, у него даже шея красная стала, смотрите, – заржал Кирилл, указывая на меня пальцем.

Я закрыл лицо руками, чувствуя себя полным идиотом, и несколько секунд сидел так, слушая их дружный, но, в общем-то, добродушный смех, который постепенно затихал в полумраке кабинки.

– Ладно, остынь, – Юра похлопал меня по плечу, забирая трубку кальяна. – Если серьезно, то сходи еще раз к этому ларьку, может, пересечетесь случайно.

Заметив, что я окончательно закис, Кирилл ловким движением перехватил инициативу и хлопнул ладонью по столу, переводя разговор на более безопасную тему.

– Так, хорош до него доебываться. Глеб, ты обещал раскидать план на субботний совместный стрим, или мы опять будем три часа тупить на экране выбора персонажей?

– Всё под контролем, господа присяжные, – Глеб мгновенно преобразился, превращаясь из расслабленного тусовщика в делового человека. – Главное, чтобы никто не проспал и не явился с похмелья, особенно ты, Ростян.

– Не просплю я, – отозвался я, чувствуя легкое облегчение от того, что тема сменилась. – Я не пиздюк.

– А на чьем канале запускаем? – спросил Юра, аккуратно поправляя щипцами угли, которые уже подернулись серым слоем пепла. – У Глеба?

– Да, стримим у меня, — кивнул Глеб.

Я слушал их споры о настройках трансляции, о процентах с донатов и о том, как лучше оформить превью для видео, и ловил себя на странном чувстве отчуждения. Эти трое были моими единственными друзьями, людьми, с которыми я делил все радости и неудачи последних лет, но сейчас их голоса казались мне какими-то далекими, словно они доносились из другого конца длинного тоннеля. Совместный стрим, где Глеб снова будет блистать в лучах славы, а я буду лишь фоном для его шуток, это была привычная, накатанная колея, из которой я не знал, как выбраться, да и не уверен был, что хочу этого.

Ближе к половине одиннадцатого Кирилл заерзал на диване и, похлопав себя по карманам куртки, кивнул Юре в сторону выхода.

– Пошли на воздух, а то от этой хуеты у меня уже в носу сладко. Ты как?

– Я здесь посижу, – отказался я, кивнув на полупустой стакан с колой.

Когда тяжелая портьера за ними задернулась, рядом стало удивительно тихо; только где-то за стеной глухо бухали басы из чужой колонки, да шипели остывающие угли на плитке. Глеб молча крутил в руках свой мундштук, глядя куда-то мимо меня, а потом вдруг вздохнул и поставил устройство на стол.

– Слушай, Рост, – начал он, и в его голосе не осталось ни капли той наигранной развязности, которую он обычно демонстрировал на публику. – Тот разговор про девчонку... ты не обижайся, что мы начали стебать. Просто ты реально выглядел как-то не так, как обычно. Я тебя таким, наверное, со школы не видел.

– Каким «таким»? – глухо спросил я, разглядывая узор на обоях.

– Хуй знает, – Глеб пожал плечами, пытаясь подобрать слова.

– Блять, мне правда похуй на эту девчонку, — тихо произнес я, крутя в пальцах пластиковую трубочку.

Глеб понимающе кивнул, и на его лице отразилось редкое выражение сочувствия, которое он обычно тщательно скрывал за маской успешного блогера.

– Ну, как знаешь, – Глеб пожал плечами, заметив, как портьера раздвинулась, и в кабинку вернулись замерзшие, пахнущие морозом Кирилл и Юра.

– Ну что, народ, забиваем еще одну чашу или двигаем к дому? – спросил Кирилл, потирая покрасневшие ладони.

– Поздно уже, – Юра взглянул на экран телефона.

Глеб поднялся первым, натягивая свою куртку с меховым воротником:

– Рост, ты с нами?

– Да, – я тоже встал, чувствуя, как после кальяна немного кружится голова. – Пора спатеньки.

Когда мы выбрались на улицу, город уже окончательно погрузился в ночную тишину, прерываемую лишь редким шорохом шин по мокрому асфальту на дальнем проспекте. На углу дома мы остановились, чтобы попрощаться: Глеб повернул направо, к своему новому ЖК, Кирилл и Юра, насвистывая какую-то мелодию, зашагали налево, в сторону метро, а я остался стоять один, глядя на то, как их силуэты медленно растворяются в белой пелене. Я пошел к своему подъезду кружным путем, не торопясь, пряча руки в карманы худи и ловя губами холодные снежинки. Проходя мимо третьей секции, я снова бросил взгляд на деревянную лавочку у подъезда, она была аккуратно припорошена чистым снегом, на котором не виднелось ни единого следа.

В подъезде привычно пахло сыростью и кислыми щами из какой-то квартиры на первом этаже. Лифт, как назло, снова не работал, на двери висел потрепанный листок с надписью «Ремонт», так что пришлось тащиться пешком, слушая, как на площадке третьего этажа за закрытой дверью бубнит старый телевизор, транслируя ночные новости.

В квартире было темно и прохладно; я не стал зажигать свет, лишь бросил ключи на тумбочку в прихожей, где они звякнули в тишине, и прошел в комнату, заваленную вещами. Опустившись на продавленный диван, я долго сидел в темноте, слушая, как за окном свистит ветер.

Достав телефон, я зашел в социальные сети и по какому-то глупому наитию открыл поиск по подписчикам нашей районной группы, надеясь отыскать среди тысяч лиц то самое, вчерашнее. Минут десять я листал бесконечные ряды аватарок с котиками, цитатами и размытыми селфи, пока в глазах окончательно не зарябило, после чего с раздражением закрыл приложение и швырнул аппарат на диван.

В это же самое время, когда Ростик засыпал под своим пледом, Ева сидела за письменным столом в маленькой угловой комнате, где пахло сушеной лавандой и старой бумагой. Настольная лампа с зеленым абажуром отбрасывала мягкий, теплый круг света на раскрытый учебник по древнерусской литературе, страницы которого были испещрены мелкими аккуратными пометками на полях. В квартире стояла та глубокая, почти осязаемая тишина, которая наступает лишь глубокой ночью; мама уже давно спала в соседней комнате, а за стеной раздавался мерный, тяжелый храп младшего брата, утомленного дневными играми во дворе.

Ева медленно вела ручкой по бумаге, аккуратно выводя сложные славянские буквы конспекта, она всегда предпочитала писать от руки, утверждая, что так текст словно проходит через сердце, оставляя в памяти гораздо более глубокий след, чем бездушные строчки на экране монитора.

Тетя Зина сегодня на кассе снова завела свой привычный разговор о жильцах дома, упомянув того странного парня с вечно хмурым лицом и растрепанными кудрями, который вчера едва не сбил Еву с ног у дверей магазина. Пожилая женщина качала головой, называла его «этим ихним блогером» и предостерегала от общения с ним, утверждая, что от таких молодых людей можно ждать только неприятностей и шума по ночам. Ева тогда лишь вежливо улыбнулась и ответила, что бояться ей совершенно нечего, ведь в глазах этого парня не было злобы, только какая-то безграничная, застарелая усталость, которую он безуспешно пытался выдать за безразличие. Она помнила, как он замер перед ней, преграждая путь, словно проверяя ее на прочность, ожидая, что она отступит или испугается, но она просто прошла мимо, не желая участвовать в этой глупой игре чужих амбиций.

Она закрыла тяжелый учебник и подошла к окну, отодвинув плотную серую занавеску, за которой кружился густой ноябрьский снег. Внизу, в тусклом свете мигающего фонаря, виднелась занесенная снегом деревянная лавочка, на которой уже не читались дневные следы прохожих, создавая ощущение абсолютной чистоты и уединения.

Опустившись на колени перед кроватью, Ева привычным движением сложила руки на груди и прикрыла глаза, шепотом произнося слова вечерней молитвы, прося покоя для своей семьи и для тех одиноких душ, что блуждают сейчас в темноте этого огромного, холодного города.