1 глава
Цифры в правом нижнем углу экрана светятся ядовитым белым цветом, выжигая сетчатку, почти одиннадцать часов ночи. Стрим идет уже часа три, и всё это время я сижу в одной позе, чувствуя, как затекшие мышцы спины превращаются в монолитную плиту. Я переношу вес тела с одной ягодицы на другую, заставляя рассохшуюся пластиковую крестовину стула издать протяжный, скрипучий стон, который наверняка ловит мой слишком чувствительный микрофон, но мне уже плевать.
Взгляд лениво соскальзывает в правую часть монитора, где бесконечной цветной лентой несется чат, сообщения мелькают с такой скоростью, что отдельные слова сливаются в сплошные пиксельные полосы, в которых изредка вспыхивают желтые пятна смайликов и красные ники модераторов.
На экране моего персонажа грязные, серо-коричневые коридоры очередного заброшенного завода, где каждый угол кажется близнецом предыдущего, а из динамиков доносится тяжелое, прерывистое дыхание виртуального бойца. Я зажимаю клавишу бега, пролетаю мимо разбитого бетонного блока, и в ту же секунду из темноты оконного проема доносится короткий, сухой щелчок выстрела. Экран мгновенно заливается густой, пульсирующей краснотой, сигнализирующей о глупой, нелепой смерти, которую я обязан был предотвратить, если бы не залипал в чат последние три минуты.
– Да что за нахуй! – взрываюсь я прямо в мембрану микрофона, чувствуя, как от собственного крика закладывает уши, а на лбу выступает испарина.
Чат мгновенно взрывается восторженным визгом, реагируя на мою вспышку активности, словно дрессированные собаки на звонок колокольчика:
USER3737: хахаха ростик злой
killer2005: ебучий лошара
anon: скинь денег на степ
В углу экрана с характерным металлическим звоном всплывает окно пожертвования: крупный шрифт выводит смешную цифру «50 рублей» от пользователя с ником Вадик, а синтетический голос робота монотонно зачитывает сопровождающий текст: «Ростик, моя подруга хочет тебя».
Я криво усмехаюсь, пододвигая микрофон еще ближе к лицу, чтобы в эфир пошел мой самый ядовитый, сочащийся усталостью тон:
– Передай ей при случае, что ее вкус на парней это просто отборнейшее, первосортное дерьмо.
В личные сообщения Телеграма прилетает короткое уведомление от моего модератора Сани: «Рост, не кипятись, норм идет, зрителей почти пять ка, держи темп». Я даже не тянусь к телефону, чтобы ответить, внутри нет ничего, кроме желания доползти до кровати.
Я просто закрываю лицо ладонями, вдыхая запах табака и собственного пота, и сижу так секунды три, чувствуя, как под веками пульсируют горячие точки. Медленно убираю руки и смотрю на часы: 22:58.
Я прибавляю громкость на микшере до максимума и выдавливаю в микрофон последние слова на сегодня:
– Всё, ребят, я устал как собака, так что на сегодня все. Дя, я знаю, что обещал сидеть до полуночи, но планы поменяли, и я не воздух, я спать.
Палец с силой вдавливает кнопку завершения трансляции. Картинка веб-камеры гаснет, уступая место темному рабочему столу с хаотично разбросанными ярлыками игр.
Я медленно поднимаюсь с кресла, и мои колени отзываются сухим, отчетливым хрустом, а в пояснице что-то натягивается так сильно, что приходится на секунду замереть, согнувшись пополам. Потянувшись руками к потолку, я слышу, как позвоночник отзывается целой канонадой мелких щелчков, и только после этого ко мне возвращается способность нормально дышать.
Взгляд падает на тумбочку в углу, где на пыльной картонной коробке стоит кальян , у которого шахта покрылась налетом, чаша забита обгоревшими остатками табака еще с понедельника, а угли в корзине давно превратились в серую холодную пыль. Возиться с этим сейчас, вымывать колбу, разжигать плитку выше моих сил.
Юра бы сейчас подошел, молча забрал у меня эту чашу, за пять минут забил бы какой-нибудь убойный микс и выдал бы свою фирменную фразу про то, что у меня руки растут из того места, где нормальные люди носят кошелек. И мы бы оба поржали, потому что он умеет сказать это так, что тебе не хочется в ответ ударить его по лицу, в отличие от того же Кирилла, чьи шутки иногда граничат с откровенным оскорблением, но похуй.
Экран телефона загорается на столе, привлекая мое внимание:
Канатка: ну ты и рак, конечно, завтра в кальяшку в 20:00 сбор, отказы не принимаются.
Отыскав в темноте прихожей свой пуховик, я натягиваю его прямо на худи.
Я сую руки в карманы, проводя быструю ревизию содержимого: в левом обнаруживается телефон, правом абсолютно плоская, смятая пачка «Винстона». Я сминаю ее в кулаке и швыряю в сторону мусорного ведра у двери, но промахиваюсь, пачка бьется о косяк и падает на линолеум. Поднимать лень. Во внутреннем кармане куртки глухо звякает связка ключей с пластиковым брелоком в виде логотипа моей любимой игры, краска на котором давно облупилась до серого пластика.
Пальцы снова ныряют в правый карман куртки, прощупывая самую глубину подкладки, и внезапно натыкаются на что-то твердое и цилиндрическое. Я осторожно вытаскиваю находку на свет тусклой прихожей, это сигарета, погнутая почти пополам, с надорванным у самого фильтра бумажным ободком, но вполне пригодная для курения.
Я аккуратно прячу сигарету обратно в карман и выхожу на лестничную клетку. Дверь захлопывается, но замок у меня врезной, старый, без ключа до конца не закрывается, так что приходится тратить еще полминуты на то, чтобы провернуть тугой ключ в замочной скважине.
Лестничная площадка седьмого этажа встречает меня полумраком и тусклым, желтушным светом лампочки, которая висит на тонком проводе под самым потолком.
Я нажимаю на тяжелую ручку, дверь поддается со скрипом, от которого зубы заходится, и я вываливаюсь наружу, в холодную ноябрьскую ночь.
Морозный воздух мгновенно бьет в лицо, заставляя сделать резкий вдох; изо рта вырывается густое облако белого пара, которое тут же уносит порывом ветра. На улице около пяти градусов ниже нуля, мелкая ледяная крупа косо летит в лицо, и я спешно прячу руки глубоко в карманы куртки, пытаясь уберечь пальцы от холода.
Я шагаю по протоптанной в грязном снегу дорожке мимо качелей, которые от сильного порыва ветра начинают издавать тонкий, протяжный скрип, похожий на чей-то тихий стон.
Я достаю из кармана ту самую погнутую сигарету, осторожно разминаю ее замерзшими пальцами, выпрямляя заломленный фильтр, и чиркаю зажигалкой, прикрывая огонек ладонью от ветра. Горький дым обжигает горло, принося мимолетное, чисто физиологическое облегчение.
Вижу сияющую синей неоновой вывеской будку табачного ларька, который гордо именуется «Табак-Шоп», хотя первая буква на вывеске давно погасла, из-за чего издалека читается просто «Табак-Оп».
Подходя ближе, я замечаю сквозь мутное стекло, что кто-то стоит, силуэт невысокий, хрупкий, укутанный в длинную темную одежду.
Я пристраиваюсь сзади, убирая сигарету за спину, чтобы не дымить на человека, и лениво разглядываю спину стоящей впереди девушки.
«Кто ходит в ларек в половине двенадцатого? Нормальные люди уже спят, или пьют, или трахаются, или сидят на стримах у долбоёбов типа меня, а эта берёт сигареты. Может, тоже бессонница. Какая хуйня лезет в голову».
– думаю я, разглядывая ее фигуру.
В голове тут же всплывает воображаемый голос Глеба: «Рост, прекрати так откровенно пялиться на бабу, ты выглядишь как маньяк из криминальной хроники, долбоеб». И он был бы абсолютно прав, но я почему-то не могу отвести взгляд от этой прямой, застывшей спины.
Сквозь запотевшее стекло витрины видна тётя Зина, бессменная продавщица этого ларька, крупная женщина лет шестидесяти в неизменном синем вязаном свитере и черной меховой жилетке, с очками на толстой цепочке, которые сейчас покоятся на ее груди. Она неторопливо возится с терминалом оплаты, что-то приговаривая под нос.
Девушка, стоящая передо мной, одета в длинный вязаный кардиган серого цвета, который доходит ей до конца туловища, крупные пуговицы кажутся деревянными, а светлые, с легким пепельным оттенком волосы собраны на затылке в простой, слегка небрежный узел. Плечи у нее узкие, а на ногах простые кожаные ботинки без какого-либо намека на каблук или украшения.
Она протягивает в окошко пачку сигарет «Чапман» и тётя Зина привычным движением сканирует штрих-код.
– И еще жвачку, пожалуйста, – доносится до меня ее голос через приоткрытую створку окна. Голос у нее тихий, – «Орбит» со вкусом мяты.
– Сорок рублей за жвачку, – отзывается тётя Зина, звеня мелочью в кассе. – Итого с тебя двести двадцать рублей, милая.
Девушка сразу достает пластиковую карту из кармана кардигана, видимо она уже держала ее в руке, не тратя времени на поиски в сумке, и прикладывает к терминалу. Раздается короткий, писклявый звук успешной трансляции.
Она аккуратно забирает свои покупки, опуская их в глубокий боковой карман кардигана, и медленно поворачивается, собираясь уходить.
Тётя Зина, заметив меня за ее спиной, расплывается в привычной профессиональной улыбке:
– О, Ростислав, привет! А я думаю, кто там у меня мерзнет стоит. Девушка открывает стеклянную дверцу предбанника ларька и делает шаг наружу, оказываясь со мной лицом к лицу на расстоянии каких-то полуметра. Я нарочно не делаю шага назад, не уступаю ей дорогу, оставаясь стоять прямо на узком проходе. Глупая, детская провокация, желание проверить, как она отреагирует на мою неприкрытую грубость.
Она останавливается. В ярком, безжалостном свете уличного прожектора я наконец могу рассмотреть ее лицо: кожа бледная, почти прозрачная, брови светлые, широкие, не тронутые косметикой, губы слегка обветрились от холодного ветра, а на правой скуле темнеет маленькое, аккуратное родимое пятно. Глаза у нее серые, или, может, светло-голубые в этом электрическом свете, и в них нет абсолютно ничего из того, что я ожидал увидеть, ни страха, ни брезгливости, ни раздражения от моей выходки.
Затем она делает спокойный, плавный шаг в сторону, аккуратно огибая меня по глубокому снегу, даже не задев полой своего серого кардигана мою куртку, и ровной, неторопливой походкой направляется в сторону дворов.
Я поворачиваю голову, провожая ее взглядом. Она идет ровно, спина прямая, кардиган слегка колышется в такт шагам, и она ни разу, даже на долю секунды, не оборачивается, чтобы посмотреть, стою ли я все еще там.
«Не обернулась, – крутится у меня в голове, пока я тупо смотрю ей вслед. – Вообще. Любая другая на ее месте уже сто раз бы оглянулась, ускорилась, полезла бы за телефоном или процедила что-то сквозь зубы. А этой реально насрать. Но какая мне, к черту, разница?»
– Ну что, красавчик, заказывать-то будем чего, или так и будешь всю ночь на морозе стоять девчонок разглядывать? – прерывает мои мысли голос тёти Зины из окошка. – Замерзнешь ведь.
Я резко поворачиваюсь к окошку, чувствуя, как к лицу приливает жар:
– Мне как обычно. Пачку «Винстона» синего и колу зеленую. В стекле есть?
– Для тебя всегда найдем, – тётя Зина ныряет под прилавок и выставляет на пластиковый подоконник стеклянную бутылку и пачку сигарет. – С тебя двести тридцать рублей.
Я вытаскиваю из внутреннего кармана мятую пятисотку, протягиваю ей и забираю сдачу мелочью, которую не глядя сую в карман джинсов.
Тётя Зина заговорщицки подмигивает мне, поправляя свои очки на цепочке:
– Симпатичная девчонка, да? Только ты на нее зубы-то не точи, Ростик. Они тут квартиру в третьем подъезде сняли недавно, семья у них строгая, религиозная, они даже телевизор не держат. Не твоего поля ягода, она на таких, как ты, кудрявых да шумных, и не посмотрит никогда.
– Я не спрашивал, – отрезаю я, забирая бутылку колы.
– Да ладно тебе ерепениться, я ж любя, ф– ухмыляется она. – Ты бы хоть сигарету свою изо рта вытащил, а то она у тебя уже фильтр обуглила, сейчас губы обожжешь.
Я непроизвольно тянусь пальцами к губам и действительно нащупываю тлеющий огрызок той самой погнутой сигареты, которая успела догореть до самого пластикового фильтра, пока я залипал на серый кардиган. С чертыханием я выплевываю окурок на землю, прижимаю его подошвой кеда к грязному снегу и, подхватив пакет с покупками, быстрым шагом отхожу от ларька.
Я возвращаюсь тем же путем.
Выйдя во двор, я снова прохожу мимо детской площадки. Бабы Маши на лавке у второго подъезда уже нет, видимо, все-таки замерзла и ушла греться, оставив после себя лишь ровную полосу примятого снега.
Я иду к своему первому подъезду, мечтая только о том, как сейчас поставлю чайник, открою бутылку холодной колы и наконец-то растянусь на диване перед выключенным телевизором, чтобы дать отдых гудящей голове.
Но перед тем как потянуть на себя тяжелую металлическую дверь подъезда, я зачем-то бросаю взгляд в глубину двора, туда, где у третьей секции дома мигает тот самый сломанный фонарь.
На деревянной лавке, прямо под этим судорожно вспыхивающим источником света, сидит человек. Серый кардиган кардинально выделяется на фоне темного дерева лавки. Это она.
Она сидит абсолютно ровно, положив ногу на ногу, и держит перед лицом телефон, экран которого освещает ее бледное лицо холодным, голубоватым светом. Она не плачет, не пытается укутаться посильнее от пронизывающего ветра, не совершает никаких лишних движений.
Я замираю на секунду у своей двери, глядя на нее сквозь пелену падающего снега. Она меня не замечает, полностью погруженная в свое занятие.
«И что она там высматривает? – думается мне с каким-то раздражением, смешанным с любопытством.
Я резко отворачиваюсь, прикладываю круглый магнитный ключ к замку подъездной двери и, дождавшись противного писка, быстро проскальзываю внутрь, захлопывая за собой тяжелую дверь.
Наконец я добираюсь до своей двери, вставляю тугой ключ в замочную скважину и с силой проворачиваю его два раза, слушая, как металлические ригели с сухим щелчком выходят из пазов. Заваливаюсь на диван прямо в одежде, не снимая джинсов и толстовки.
«Интересно, а она сейчас что делает? – засыпая, думаю я. – Тоже лежит в своей комнате и смотрит в темноту? Завтра новый стрим. Новые долбоёбы в чате. И эта девушка, которую я больше никогда не увижу. Ну и хуй с ней».
В ту же самую минуту, когда на седьмом этаже первого подъезда окончательно погас свет, в третьем подъезде того же серого панельного дома на третьем этаже тихо скрипнула входная дверь.
В коридоре было тепло и тихо, пахло сушеной травой и мятным чаем, а на стене у зеркала горел маленький, круглый ночник, отбрасывая мягкий желтый свет на деревянную вешалку.
Ева осторожно прикрыла за собой тяжелую дверь, стараясь не шуметь замком, чтобы не разбудить домашних, и аккуратно повернула ключ на два оборота.
Достав из кармана пачку сигарет, она положила ее на деревянную полочку под зеркалом, где уже лежали ключи, старая пластмассовая расческа и маленькая картонная иконка с изображением Николая Чудотворца. Мятную жвачку она оставила у себя, переложив ее в карман домашнего халата, который висел на нижнем крючке вешалки.
Она аккуратно разулась, поставив свои простые ботинки ровно в ряд рядом с мамиными выходными туфлями и стоптанными кедами младшего брата Саши.
Сняв длинный серый кардиган, она повесила его на деревянные плечики и аккуратно убрала в платяной шкаф в коридоре. Из приоткрытой двери спальни донесся тихий, слегка охрипший от сна голос матери:
– Ева? Это ты? Где ты так долго была, доченька?
– Я в ларек ходила, мам, – тихо, стараясь не повышать голоса, ответила Ева, подходя к двери спальни. – Саша просил сигарет ему купить, он днем забыл, а ему рано утром на смену уезжать.
– Опять этот сорванец тебя среди ночи гоняет, – вздохнула мать в темноте комнаты. – Время-то уже двенадцатый час, не девичье это дело по ночам у ларьков тереться.
–. Все хорошо, мамочка, на улице спокойно, – Ева мягко улыбнулась в темноту. – Ложись спать. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, доченька. Господь с тобой, – тихо отозвалась мать.
Ева прошла в свою маленькую комнату, где у стены стояла простая односпальная кровать, покрытая лоскутным одеялом, а у окна примостился письменный стол с аккуратной стопкой книг, там лежали учебники по филологии, потрепанный томик стихов Ахматовой и тяжелая Библия в кожаном переплете.
« Идиот у ларька, – думала Ева, разглядывая мигающий фонарь во дворе.
Она достала из кармана мятную жвачку, положила ее на прикроватную тумбочку рядом со стаканом воды и быстро переоделась в длинную, просторную ночную футболку из мягкого хлопка.
Она не знала, что в соседнем подъезде, на седьмом этаже, только что заснул парень, который через минуту уже забыл, как она выглядит. Но через месяц вспомнит. И это никому из них не понравится.