40.
Физическая близость и кольцо на пальце не стирают память о тех моментах, когда он оставлял её одну, уходил к другой или бросал несправедливые обвинения.
Ему недостаточно просто быть рядом — он хочет окружить её такой заботой, чтобы каждый прожитый день перевешивал прошлые обиды. Теперь его главная министерская и мужская задача — баловать Кывылджим, заставляя её чувствовать себя самой любимой и защищённой женщиной в мире.
После свадьбы Омер не просто вернулся в её жизнь, он полностью перестроил её под комфорт Кывылджим.
Он помнил каждую её слезу и решил, что за каждую прошлую обиду он подарит ей повод для улыбки.
Кывылджим всегда любила старые стамбульские дома с историей, но из-за работы и заботы о детях никогда не имела времени заняться поиском такого места.
Омер втайне от неё выкупил старинный двухэтажный особняк на тихой улочке в районе Арнавуткёй, прямо с видом на Босфор и вековые платаны.
Омер нанял лучших дизайнеров, но руководил процессом сам.
Он лично утверждал цвет стен в её будущем кабинете (светло-бежевый, который она так любит), заказывал огромные книжные шкафы из тёмного дерева для её библиотеки и обустроил на веранде зимний сад, зная, как Кывылджим успокаивает уход за цветами.
В один из вечеров он привёз её туда под предлогом «оценки объекта для министерства».
Когда Кывылджим вошла внутрь и увидела на комоде в прихожей их семейную фотографию с Кемалем и Нур, её глаза округлились.
— Омер... что это? — тихо спросила она, оборачиваясь к нему.
Омер подошёл сзади, мягко накинул ей на плечи палантин и вложил в её ладонь тяжёлый старинный ключ.
— Это твой дом, любимая. Твой и детей. Место, где тебя больше никто никогда не обидит. Я хочу, чтобы мы начали нашу новую главу здесь, в пространстве, созданном только для твоего счастья.
Кывылджим провела пальцами по деревянным перилам, чувствуя, как к горлу подступает ком. Омер не просто купил недвижимость — он материализовал её давнюю, скрытую мечту, о которой она лишь мельком говорила ему много лет назад.
Омер кардинально изменил своё отношение к её карьере. Если раньше его статус министра порой накладывал ограничения на её резкие социальные эфиры, то теперь он стал её главным щитом.
Когда на телеканале Асиля один из радикальных чиновников попытался устроить проверку из-за острого репортажа Кывылджим о правах женщин, Омер лично вмешался.
Он не стал действовать тайно. Министр образования официально приехал на съёмочную площадку её шоу, публично пожал руку Асилю и сел в первом ряду зрительного зала во время прямого эфира, демонстрируя всей стране эта женщина неприкосновенна.
За её спиной теперь стоит не просто закон, а один из самых влиятельных людей государства.
Кывылджим, заметив его поддержку из-под софитов, впервые за долгое время вела эфир с абсолютно спокойным сердцем.
Ей больше не нужно было быть «железной леди», готовой к ударам со всех сторон. Омер забрал эту обязанность себе.
Но больше всего Кывылджим трогали не дорогие подарки и не его политическое влияние, а маленькие, ежедневные проявления его раскаяния.
Омер, несмотря на свой сумасшедший график в министерстве, завёл нерушимое правило каждую пятницу он отменял все вечерние встречи и совещания. В этот день он сам заезжал за ней на работу, увозил детей к Фатме и Мурату, и они оставались вдвоём.
Он помнил, как сильно обижал её своим невниманием в прошлом, поэтому теперь ловил каждое её слово. Если она мельком упоминала, что устала, утром на её столике уже лежал оплаченный абонемент на массаж.
Если она простужалась, министр образования лично варил на кухне лимонный суп по рецепту её мамы, отказываясь от помощи прислуги.
Одним осенним вечером, когда Стамбул накрыло прохладным золотым листопадом, они сидели на веранде своего нового особняка в Арнавуткёе.
Дети уже спали. Кывылджим сидела в уютном кресле, укутавшись в плед, и пила горячий шоколад. Омер сидел на ковре у её ног, положив голову ей на колени.
— Омер, — тихо позвала она, перебирая его волосы. — Ты слишком много делаешь. Этот дом, твоя помощь на канале... Ты буквально сдуваешь с меня пылинки.
Омер поднял голову, посмотрел на неё своими глубокими, полными нежности глазами и бережно взял её руку, целуя каждый палец.
— Я делаю лишь малую часть того, что должен, Кывылджим. Я слишком долго заставлял эти глаза плакать. Я причинил тебе столько боли, что мне не хватит и всей оставшейся жизни, чтобы искупить это. Но я буду пытаться. Каждый день. Я хочу, чтобы ты забыла вкус слёз, родная.
Кывылджим посмотрела на него — на его искреннее, преданное лицо, на то, с каким трепетом он держит её руку. В этот момент она окончательно поняла его раскаяние за все прошлые обиды было абсолютным. Он действительно переродился ради неё.
— Я уже всё забыла, Омер, — мягко улыбнулась она, наклоняясь и целуя его в губы. — Спасибо тебе.
Омер улыбнулся в ответ, крепче прижимаясь к её коленям. Осадок прошлого больше не имел силы. Омер делом доказал, что его любовь способна исцелить любые шрамы, и теперь их дом был наполнен только теплом и абсолютной, заслуженной безопасностью.
Шли месяцы, и Омер не сбавлял оборотов. Окружающие, глядя на сурового министра на заседаниях правительства, даже представить не могли, каким он становится, когда переступает порог дома в Арнавуткёе.
Его раскаяние за прошлые годы не было временной вспышкой — оно переросло в глубокую, осознанную потребность оберегать Кывылджим от любых забот.
Кывылджим проснулась от мягкого шуршания штор и аромата свежесваренного кофе.
На часах было девять утра субботы. В доме стояла непривычная, хрустальная тишина. Обычно в это время Кемаль и Нур уже вовсю шумели в гостиной, требуя завтрак.
Она накинула халат и спустилась на кухню. Там, у плиты, в простых домашних брюках и футболке стоял Омер.
На столе уже красовался идеальный турецкий завтрак симиты, сыры, оливки и её любимый менемен.
— Омер? А где дети? Почему так тихо? — удивлённо спросила она, потягиваясь.
Омер обернулся, его лицо мгновенно озарилось тёплой улыбкой. Он подошёл, обнял её за талию и нежно поцеловал в лоб.
— Дети ещё в семь утра уехали с Муратом на рыбалку. Кемаль всю неделю бредил этой поездкой, а Мурат обещал показать ему какие-то секретные места на Босфоре. Нур поехала за компанию, Фатма тоже с ними. Так что, госпожа Унал, сегодня у тебя законный выходной от роли идеальной мамы.
Кывылджим рассмеялась, утыкаясь носом в его плечо:
— Ты неисправим. Опять всё распланировал?
— Я просто хочу, чтобы ты выспалась и ни о чём не думала, — тихо ответил он, прижимая её к себе. — Садись есть, пока горячее.
Ближе к вечеру, когда солнце начало медленно опускаться за горизонт, окрашивая стамбульское небо в багровые тона, Омер попросил Кывылджим одеться потеплее.
— Мы ненадолго уедем, — загадочно улыбнулся он.
Они приехали на небольшую частную пристань, где их ждал не роскошный министерский катер, а уютная деревянная лодка, украшенная мягкими пледами и тёплыми фонариками. Омер сам сел за вёсла. Он увёз её подальше от шумной набережной, туда, где Босфор казался бесконечным и спокойным.
Лодка плавно покачивалась на волнах. Омер отложил вёсла, накинул на плечи Кывылджим большой шерстяной плед и сел рядом, обнимая её со спины. Из термоса он налил ей горячий чай с чабрецом.
— Помнишь, как мы ругались из-за твоего эфира два года назад? — тихо спросил Омер, глядя на огни города. — Я тогда наговорил тебе столько глупостей про твой статус, про то, что ты должна быть сдержаннее ради моей карьеры... Боже, каким же эгоистом я был.
Кывылджим повернула к нему голову, всматриваясь в его лицо.
— Омер, мы же договорились не возвращаться к этому. Всё в прошлом.
— Нет, мне важно говорить об этом, — Омер бережно взял её лицо в свои ладони, его взгляд был пронзительно честным. — Каждый раз, когда я вспоминаю твой взгляд в те дни — полный разочарования и боли — мне хочется повернуть время вспять. Я так сильно уязвил твою гордость тогда, заставил сомневаться в моей любви. Теперь я хочу, чтобы ты знала твоя сила, твоя независимость и твой характер — это то, за что я тебя боготворю. Ты не должна прогибаться под меня или под этот город. Сияй так ярко, как можешь, а я буду просто твоей тенью и твоей защитой.
Кывылджим слушала его, и внутри неё окончательно заживали те самые последние, глубинные микротрещины, которые оставались после его брака с Хилал и прошлых ссор.
Омер делом и словом доказывал, что он полностью переродился. Он больше не пытался её переделать или подчинить.
Он просто любил её — безусловно.
— Я люблю тебя, Омер, — прошептала она, прижимаясь своими губами к его губам.
Этот поцелуй на воде, посреди вечернего Стамбула, был наполнен такой абсолютной гармонией, какой они не чувствовали никогда прежде.
Когда они вернулись в Арнавуткёй, у ворот уже стоял знакомый чёрный «Майбах». Мурат и Фатма привезли детей обратно. Кемаль, перепачканный, но безумно счастливый, держал в руках ведро с уловом, а Нур дремала на руках у Мурата.
— Ну что, рыбаки, как успехи? — улыбнулась Кывылджим, выходя из машины.
Мурат бережно передал сонную Нур на руки подошедшему Омеру, а затем посмотрел на Кывылджим.
Своим проницательным взглядом он сразу отметил её сияющие глаза и расслабленную улыбку. Карабей едва заметно, одобрительно кивнул Омеру мол, молодец, справляешься.
— Кемаль сегодня превзошёл сам себя, — негромко пробасил Мурат, приобнимая Фатму за талию. — Настоящий мужчина растёт. Вся неделя была сумасшедшая, но теперь, глядя на вас, я вижу, что в этом семействе наконец-то наступил полный порядок.
Фатма тепло улыбнулась подруге:
— Мы поедем, уже поздно. Омер-бей, берегите этот покой.
— Больше я его ни на что не променяю, Фатма, — твёрдо ответил Омер, прижимая к себе спящую дочку и свободной рукой обнимая Кывылджим.
Машина Мурата медленно тронулась с места.
Омер, Кывылджим и дети зашли в свой тёплый, залитый светом дом. Осадок прошлого окончательно растворился.
Кывылджим Унал-Унал-Унал... Нет, теперь просто снова Унал.
Она стояла перед зеркалом в гримёрке главного телеканала страны, поправляя безупречный воротник своей блузки. Через десять минут прямой эфир. Напротив неё, вальяжно раскинувшись на кожаном диване, сидели Асиля и Асуде — владелицы медиахолдинга и по совместительству подруги, которые знали о Кывылджим слишком много.
— Я всё ещё не могу поверить, — Асуде сделала глоток кофе и покачала головой. — Мы меняем титры в твоей программе уже четвёртый раз за три года. «Кывылджим Арслан», «Кывылджим Унал», снова «Арслан»... Девочки из техотдела уже делают ставки, как долго продержится этот брак.
— Двадцать четыре дня до первого крупного скандала, — подала голос Асиля, хитро прищурившись. — Наш министр образования бывает очень упрям, когда дело касается его принципов. А наша главная ведущая... ну, она просто Кывылджим.
Кывылджим резко повернулась к подругам, строго вскинув бровь. Этот взгляд заставлял трепетать стажёров, но на Асилю и Асуде он давно не действовал.
— Это окончательный вариант, — отчеканила Кывылджим, хотя в глубине души её сердце предательски ёкнуло. — Мы взрослые, осознанные люди. Первый раз был ошибкой молодости чувств. Второй раз — недоразумением из-за недосказанности. Но теперь...
— Теперь вы просто поняли, что друг без друга вы портите жизнь окружающим, а вместе — только друг другу, — рассмеялась Асуде, вставая и подходя к подруге, чтобы поправить ей выбившуюся прядь. — Ладно, мы шутим. Мы безумно рады за вас. Омер вчера звонил мне, расспрашивал про рейтинги твоего шоу. Он так гордится тобой, Кывылджим. Даже когда ты разносишь в пух и прах его новые школьные реформы в прямом эфире.
Кывылджим смягчилась, и на её губах появилась тёплая, едва заметная улыбка. Омер. Господин министр. Её вечная головная боль и её единственная гавань.
В это же время на другом конце города, в строгом кабинете Министерства образования, Омер Унал подписывал документы. Его личный секретарь нервно переминался с ноги на ногу.
— Господин министр, через пять минут начинается аналитическая программа на канале Асиля и Асуде. Вы просили включить телевизор.
— Да, спасибо. Свободен, — Омер дождался, пока дверь закроется, и взял пульт.
На экране появилось знакомое, до боли любимое лицо. Кывылджим выглядела безупречно строгий костюм, собранные волосы, горящий взгляд женщины, которая готова перевернуть этот мир.
«Приветствую всех. В эфире программа "Главный вопрос", и сегодня мы обсудим новые стандарты высшего образования...»
Омер откинулся на спинку кресла, невольно улыбаясь. Всего двенадцать часов назад эта грозная женщина в пижаме с котиками спорила с ним на кухне, доказывая, что он ничего не смыслит в современной педагогике, а потом уснула у него на плече.
Они разводились с грохотом. Они делили книги, взгляды на жизнь и право быть правыми. Но каждый раз, оказываясь вдали друг от друга, они задыхались. Их свадьба в прошлые выходные была тихой — только они, Асиля, Асуде и пара самых близких людей. Без пафоса. Просто два человека расписались в том, что они безнадёжны.
Просторная квартира Омера и Кывылджим встретила их тишиной и запахом свежего заварного чая. Кывылджим зашла первой, устало скидывая туфли на шпильке. Омер вошёл следом, сразу же перехватывая её за талию со спины и утыкаясь носом в шею.
— Ты была великолепна в эфире, — тихо сказал он, вдыхая её парфюм. — Хотя твои нападки на мой третий параграф реформы были слегка предвзятыми.
Кывылджим развернулась в его руках, обвивая шею мужа.
— Твой третий параграф — это катастрофа, господин министр. И как твоя жена, я обязана спасти тебя от позора.
Кывылджим на секунду посерьёзнела. Она провела ладонью по его щеке, чувствуя едва заметную щетину.
Омер тихо рассмеялся, притягивая её ближе, и поцеловал — так, как умел только он уверенно, нежно и с полным осознанием того, что эта женщина — его главное достижение в жизни.
Они могли спорить о политике, образовании и судьбах мира, но здесь, за закрытыми дверями, существовали только господин министр и его главная ведущая.
Она стояла перед зеркалом в гримёрке главного телеканала страны, поправляя безупречный воротник своей блузки.
Через десять минут прямой эфир.
— Я всё ещё не могу поверить, — Асуде сделала глоток кофе и покачала головой. — Мы меняем титры в твоей программе уже четвертый раз. Девочки из техотдела уже делают ставки, как долго продержится этот брак. Двадцать четыре дня до первого крупного скандала?
— Попрошу поторопиться со ставками, — усмехнулся Асиль доставая из брендового пакета красивую продолговатую коробочку из бархата. — Потому что у нас для тебя подарок на... эм... очередную свадьбу.
Кывылджим обернулась, сложив руки на груди, и с подозрением посмотрела на подругу и друга.
— Девочки, вы же знаете, мы с Омером решили обойтись без пафоса и подарков.
— О, поверь, это очень практичный подарок, — Асуде буквально сияла от самодовольства.
Кывылджим открыла коробочку. Внутри на шелковой подложке лежала роскошная, дорогая перьевая ручка, покрытая лаком. Но стоило присмотреться к гравировке, как Кывылджим устало вздохнула, хотя уголки её губ поползли вверх. На корпусе ручки было выгравировано:
«Кывылджим Унал».
А чуть ниже, более мелким шрифтом: «(На всякий случай не выбрасывать)».
— Вы издеваетесь? — Кывылджим попыталась вернуть лицу свое фирменное строгое выражение лица ведущей общественно-политического шоу, но не выдержала и тихо рассмеялась.
— Ты не представляешь, чего нам это стоило! — всплеснула руками Асиля. — Ювелир в мастерской сначала выгравировал «Унал», потом мы вспомнили ваш прошлый развод и позвонили сказать:
«Сделайте Арслан».
А когда вы всё-таки дошли до ЗАГСа, Асуде кричала ему в трубку:
«Стирайте всё, пишите снова Унал!».
Бедный старик спросил, не издеваемся ли мы над ним. Мы оставили ему тройные чаевые.
— Так что эта ручка — историческая ценность, — добавила Асуде, поднимаясь с дивана и подходя к подруге, чтобы поправить ей воротник. — Но если серьёзно, Кывылджим... Мы заставим тебя подписать трудовой контракт, где прописан огромный штраф за третий развод. Наш дизайнер заставок для графики шоу уже грозится уволиться, если ей снова придётся перерисовывать твою фамилию в титрах.
— Это окончательный вариант, обещаю, — мягко сказала Кывылджим, бережно убирая ручку в сумочку. — Мы взрослые, осознанные люди. Первый раз был ошибкой молодости чувств. Второй раз — недоразумением из-за недосказанности. Но теперь...
— Теперь вы просто поняли, что друг без друга вы портите жизнь окружающим, а вместе — только друг другу, — обнял её за плечи Асиль.
Кывылджим смягчилась, и в её глазах мелькнула та самая нежность, которую она позволяла себе показывать только самым близким.
— Нам пора, — кивнула она на часы. — Время эфира. Господин министр образования как раз собирался включить телевизор в своем кабинете. Не будем заставлять его ждать.