39.
Близились длинные майские выходные. В Стамбуле установилась потрясающая теплая погода. Кывылджим планировала провести эти дни дома с детьми, заняться разбором документов и просто отдохнуть, но у её восьмилетнего сына были совсем другие планы.
В четверг вечером, когда Нур уже спала, Кемаль зашел на кухню, где Кывылджим пила чай, листая рабочий планшет. Мальчик сел напротив, подперев подбородок кулаками, и посмотрел на маму серьезным, совсем взрослым взглядом — точь-о-точь как у Омера.
— Мам, нам нужно поговорить, — официально заявил он.
Кывылджим отложила планшет и улыбнулась:
— Я слушаю, дорогой. Что-то случилось в школе?
— Нет. В школе всё отлично. Я насчет папы.
Кывылджим внутренне подобралась, но постаралась сохранить спокойствие:
— А что с папой? Вы же виделись в прошлые выходные.
— Мам, папа пригласил нас на эти три дня в домик в лесу, около Шиле. Там есть озеро, можно ловить рыбу, и он обещал научить меня ставить настоящую палатку и разводить костер. Без спичек! — глаза мальчика загорелись азартом, но тут же подернулись грустью. — Но он сказал, что поедет, только если ты разрешишь. И... если ты поедешь с нами.
Кывылджим вздохнула, мягко коснувшись руки сына:
— Кемаль, милый... Папа может взять вас с Нур двоих. Я побуду дома, отдохну. Вам будет весело втроем.
— Не будет, — упрямо мотнул Кемаль, и в его голосе послышалась искренняя, недетская тоска. — Папа без тебя грустный, мам. Он думает, что я не вижу, но когда мы гуляем, он постоянно смотрит на телефон и ждет от тебя сообщений. И вообще... мы же семья. Почему мы не можем поехать все вместе? Я хочу, чтобы ты поехала. Пожалуйста.
Кывылджим замерла. Слова сына попали в самое больное и нежное место её сердца. Она поняла, что её затянувшаяся оборона и «наказание» для Омера начинают рикошетом бить по детям. Кемалю нужен был не просто отец, ему нужна была целостность.
Она молчала около двух минут, взвешивая всё. Омер не действовал через сына грязно — он честно спросил разрешения и оставил выбор за ней. И этот выбор сейчас был очевиден.
— Хорошо, — тихо, сдавленно улыбнулась она. — Скажи папе, пусть собирает вещи. Мы едем.
Кемаль подпрыгнул на стуле, победно вскинув кулак, и бросился в свою комнату — звонить отцу. Через минуту телефон Кывылджим пискнул. Сообщение от Омера было коротким:
«Спасибо, Кывылджим. Я не подведу. Выезжаем в субботу в 8 утра».
Домик в Шиле оказался уютным деревянным коттеджем, скрытым среди вековых сосен, прямо на берегу небольшого чистого озера. Никаких министров, никаких телеведущих — здесь были только они.
Омер вел себя безупречно. Он не пытался уединиться с Кывылджим, не нарушал её личные границы. Всё его внимание было отдано детям. Кывылджим с удивлением и затаенным восхищением наблюдала со стороны, как Министр образования страны, сняв дорогой костюм и надев старую фланелевую рубашку, сидел на корточках у костра, терпеливо показывая Кемалю, как правильно складывать ветки «шалашиком».
Вечером второго дня, когда уставшие и счастливые Кемаль и Нур уснули в доме, Омер и Кывылджим остались у догорающего костра. Было прохладно, в небе сияли огромные загородные звезды.
Омер подошел к ней, держа в руках кружку горячего травяного чая.
— Держи, согрейся, — тихо сказал он, присаживаясь на соседнее бревно.
— Спасибо, — Кывылджим взяла кружку. — Омер... спасибо за эти дни. Кемаль просто светится. Ты стал для него настоящим кумиром.
— Это Кемаль у нас молодец, — Омер тепло улыбнулся, глядя на огонь. — Он вчера сам поймал первую форель. Знаешь, Кывылджим... эти три дня — лучшее, что было со мной за последние годы.
Просто видеть, как вы улыбаетесь. Мне больше ничего не нужно от этой жизни.
Он повернул к ней голову. В свете костра его лицо выглядело мужественным, спокойным и очень искренним. Омер не делал шагов навстречу, не пытался её обнять. Он просто был рядом — надежный, сильный, вылечивший свою эгоистичную ревность.
Кывылджим посмотрела на него через пар от чая. План Кемаля сработал идеально здесь, в глуши, без условностей Стамбула, она снова увидела в Омере того мужчину, которого полюбила всем сердцем.
Она медленно поднялась, подошла к его бревну и... села рядом. Близко. Так, что их плечи соприкоснулись. Омер замер, боясь пошевелиться и спугнуть этот момент.
Кывылджим опустила голову ему на плечо и тихо, с облегченным вздохом произнесла:
— Ты победил, Омер-бей. Тактика через Кемаля была запрещенным приемом.
Омер бережно, с величайшим трепетом обнял её за плечи, прижимая к себе. Это была их первая настоящая победа. Крепость сдалась.
Омер сидел неподвижно, боясь даже дышать, чтобы не нарушить это мгновение. Кывылджим лежала головой на его плече, её рука покоилась на его колене, но её пальцы были ледяными.
В воздухе пахло прогоревшим деревом, хвоей и ночной прохладой.
— Омер, — тихо, почти шёпотом нарушила тишину Кывылджим.
Она отстранилась и посмотрела ему прямо в глаза. В свете тлеющих углей на её щеках блестели слёзы.
Омер встревожился, потянулся к её лицу:
— Кывылджим, родная, что такое?
Она мягко перехватила его запястье, останавливая. Качнула головой.
— Мне нужно сказать это. Иначе я не смогу идти дальше. — Её голос дрожал, но в нём была та честность, от которой невозможно заслониться. — Ты говоришь, что победил. Что тактика через Кемаля сработала... Да, это так. Я люблю тебя. Я никогда не переставала тебя любить, Омер, как бы сильно ни пыталась соврать себе и окружающим. Но... мне похоронно больно. Мне до сих пор невыносимо, смертельно больно.
Омер замер, его сердце пропустило удар.
— Из-за моих слов на приёме? Я...
— Нет, — Кывылджим горько усмехнулась, качая головой, и пара слёз упала на её свитер. — Слова — это просто злость. Их я пережила. Омер... ты был с ней. Три года. Ты засыпал с Хилал в одной постели. Ты обнимал её, целовал, возвращался в дом, где она была хозяйкой. Каждый раз, когда я представляю вас вместе, у меня внутри всё переворачивается от такой дикой, удушающей боли, что мне дышать трудно. Я чувствую себя преданной. Дважды. Сначала, когда ты ушёл, и потом — каждый день твоего нового брака.
Омер смотрел на неё, и его собственный мир в этот момент рушился. Он видел перед собой не железную леди с экрана, а свою раненую, глубоко травмированную женщину, которой он сам причинил эту боль. Его глаза наполнились слезами.
— Кывылджим... — Омер упал перед ней на колени прямо на сырую траву, сжимая её ладони в своих.
Его голос сорвался на хрип.
— Посмотри на меня. Пожалуйста, посмотри на меня.
Она опустила взгляд на него.
— Я клянусь тебе всем, что у меня есть — жизнью наших детей, своей честью, — Омер говорил горячо, из самой глубины своей измученной души. — Ни одной секунды, ни одного мгновения в том доме я не был счастлив. Моё тело было там, мой статус был там. Но каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел тебя. Хилал это знала. Именно поэтому наш брак был мёртв с самого первого дня. Я не любил её, Кывылджим. Я пытался сбежать от тоски по тебе, пытался построить иллюзию, но это был ад. Я спал в постели с женщиной, а умирал от одиночества по тебе. Это не оправдание, я знаю. Я совершил глупость, за которую расплачивался каждую ночь.
Омер прижался лбом к её коленям, его плечи задрожали от беззвучных рыданий. Действующий министр, сильный мужчина, сейчас стоял на коленях в глухом лесу и плакал от бессилия перед болью любимой женщины.
— Прости меня... — глухо донеслось снизу. — Если бы я мог стереть те три года, я бы отдал всё. Я бы изобрёл машину времени, только чтобы не причинять тебе этой боли.
Кывылджим смотрела на его склонённую голову, на его дрожащие плечи. Её собственная обида, огромная и тяжёлая, как скала, под воздействием его искренних слёз начала медленно таять, превращаясь в чистую, очищающую скорбь. Прошлое нельзя было изменить.
Но его можно было наконец-то оплакать вместе.
Она протянула дрожащую руку, зарылась пальцами в его густые, тронутые сединой волосы и мягко потянула вверх, заставляя его подняться.
Омер поднял лицо — заплаканное, полное отчаяния. Кывылджим приблизилась и впервые за три года сама, мягко и трепетно, прижалась своими губами к его губам. Это не был поцелуй страсти.
Это был поцелуй-прощение. Горький, со вкусом их общих слёз, но такой необходимый.
Они отстранились друг от друга через минуту. Омер бережно стёр слёзы с её лица.
— Нам обоим будет тяжело, Омер, — тихо сказала она, глядя на звёзды. — Этот осадок не уйдёт за один день. Иногда я буду вспоминать об этом и закрываться. Ты должен быть к этому готов.
— Я готов ко всему, Кывылджим, — Омер крепко обнял её, закрывая своим телом от ночного ветра. — Теперь я буду держать тебя так крепко, что никакое прошлое больше не сможет до нас дотянуться.
Этот душевный, тяжёлый разговор подвёл окончательную черту под их прошлой разрушенной жизнью. Они сожгли последние осколки обид в этом костре.
В Стамбул они возвращались другими людьми — восстающими из пепла, но готовыми строить своё новое, общее будущее.
После этих выходных в Шиле Стамбул встретил их предлетьем — город утопал в цветущих магнолиях, воздух пах морем и свежестью.
Омер вернулся в свое министерское кресло, но теперь это был совершенно другой руководитель из его взгляда исчезла та ледяная, выматывающая тоска, которая пугала подчиненных последний год.
Кывылджим тоже изменилась. Коллеги на телеканале замечали, что её привычная строгая элегантность смягчилась.
Она больше не носила глухие темные костюмы, сменив их на светлые, пастельные тона. Но главное — она перестала вздрагивать при упоминании фамилии Унал.
Омер не стал торопить события. Он не перевозил вещи обратно в её дом в первый же день. Они договорились шаг за шагом. Он приезжал на ужины, помогал Кемалю с уроками, читал Нур сказки на ночь, а поздно вечером уезжал к себе. Этот медленный, бережный процесс узнавания друг друга заново лечил их обоих. Осадок, о котором говорила Кывылджим, иногда всплывал — в её случайном задумчивом взгляде, в секундной отстраненности, когда Омер обнимал её. Но Омер в эти моменты не злился.
Он просто был рядом. Монолитом.
Учился согревать её своим терпением.
Прошло два месяца. Мурат Карабей и Фатма устроили большой семейный ужин на своей вилле на берегу Босфора в честь закрытия успешного сезона галереи Фатмы. На веранде, залитой светом гирлянд, было шумно и тепло.
Когда Омер и Кывылджим вошли, держась за руки, Кемаль и Нур тут же с криками убежали играть на лужайку.
Фатма, сияющая и невероятно красивая в своем легком платье, сразу же обняла Кывылджим. Она бросила быстрый, понимающий женский взгляд на их соединенные с Омером руки и тихо шепнула подруге на ухо:
— Как я рада за тебя, дорогая. Ты наконец-то дышишь по-настоящему.
Мурат Карабей стоял чуть поодаль, держа в руках стакан со льдом. Он выглядел как всегда — внушительно, спокойно, хозяин этого дома и своей жизни. Омер подошел к бывшему шурину первым. Два мужчины, которые прошли через Бейкоз, через взаимную неприязнь и жесткие разговоры, посмотрели друг другу в глаза.
Омер протянул руку:
— Спасибо за приглашение, Мурат. И... спасибо тебе за всё. За то, что сохранил её, когда меня не было рядом.
Мурат не спеша перехватил руку Омера, его рукопожатие было железным. На его суровом лице не дрогнул ни один мускул, но в глазах читалось искреннее, глубокое мужское уважение к тому, как Омер исправил свои ошибки.
— Береги её, Омер, — негромко, своим фирменным басом произнес Мурат. — Второго шанса этот город не дает.
— Знаю. Больше я её не отпущу, — твердо ответил Омер.
Позже, когда ужин был в самом разгаре, Омер незаметно увел Кывылджим на деревянный причал, уходящий прямо в темные воды Босфора. Огни моста красиво отражались на поверхности воды, где-то вдалеке гудел проходящий танкер.
Омер встал сзади нее, укрывая своим пиджаком её открытые плечи от прохладного морского бриза. Кывылджим с тихим вздохом прижалась спиной к его груди, накрывая его руки своими ладонями.
— Знаешь, о чем я подумал? — тихо спросил Омер, целуя её в макушку.
— О чем?
— Кемаль вчера спросил меня, почему у нас с мамой разные фамилии. И почему мы живем в разных домах, если мы всё время вместе.
Кывылджим улыбнулась, глядя на воду:
— И что же господин министр ответил сыну?
Омер развернул её к себе за плечи, заглядывая в её красивые, любимые глаза. В его руке из кармана брюк появилась маленькая, бархатная коробочка. Он открыл её — внутри при свете луны засияло лаконичное кольцо с чистейшим бриллиантом. Точно такое же, какое он дарил ей много лет назад, когда они были молоды, бедны и безумно влюблены. Он нашел его, восстановил по старым эскизам.
— Я сказал ему, что его папа совершил большую глупость, но теперь собирается всё исправить. Кывылджим... — Омер взял её руку, его пальцы слегка дрожали от волнения. — Давай вернемся домой. По-настоящему. Стань снова моей женой. Перед Аллахом перед детьми и перед всем этим городом. Я хочу засыпать и просыпаться с тобой до самого конца.
Кывылджим смотрела на кольцо, затем на Омера. Вся боль, весь горький осадок прошлого, все три года разлуки в эту секунду окончательно растворились в соленой воде Босфора. Перед ней стоял её Омер. Мужчина, который выстрадал свое право быть рядом.
Она мягко улыбнулась, её глаза блестели от слез счастья:
— Я согласна, Омер. Давай вернемся домой.
Омер надел кольцо на её палец и притянул её к себе, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь, верность и благодарность. На веранде дома Фатма и Мурат, наблюдавшие за ними издалека, тихо чокнулись бокалами, празднуя победу любви. Они прошли через свой личный ад, но выстояли. Семья Унал наконец-то воссоединилась — навсегда.
Свадьба Министра образования Омера Унала и ведущей главного социального шоу страны Кывылджим Арслан стала главным событием стамбульского сезона.
Никакой лишней помпезности, прессы и чиновничьего пафоса — только самые близкие. Церемония прошла на утопающей в цветах террасе загородной виллы Мурата и Фатмы.
Кывылджим в лаконичном атласном платье цвета слоновой кости выглядела ошеломляюще. Омер, надевая ей на палец кольцо под бурные аплодисменты Кемаля и Нур, едва сдерживал слёзы счастья. Всё было идеально.
Ровно до того момента, пока не наступил поздний вечер и гости не начали разъезжаться.
Омер, предвкушая их первую за столько лет законную брачную ночь в забронированном люксе роскошного отеля на берегу Босфора, уже поглядывал на часы.
Но у Мурата Карабея и Фатмы на этот счёт были свои, весьма изощрённые планы.
В конце концов, Омер слишком долго заставлял Кывылджим страдать, и сицилийско-стамбульские традиции Карабеев требовали небольшого «реванша».
Около одиннадцати вечера Омер подошёл к Кывылджим, которая о чём-то весело шепталась с Фатмой:
— Любимая, машина ждёт. Нам пора ехать в отель. Кемаль и Нур остаются здесь с няней, так что...
Не успел он договорить, как из-за его спины бесшумно, точно как скала, вырос Мурат Карабей. Он положил свою тяжёлую ладонь Омеру на плечо, отчего министр образования невольно присел на пару сантиметров.
— Не так быстро, — негромко, своим фирменным басом произнёс Мурат.
На его суровом лице играла едва заметная, пугающая ухмылка.
— Мурат? — Омер удивлённо обернулся. — В чём дело?
Фатма тут же перехватила Кывылджим за руку и с заговорщицким видом подмигнула ей:
— Омер-бей, по старинной традиции нашего рода, невеста не покинет этот дом, пока жених не докажет, что его намерения тверды, а нервы — крепки. Кывылджим, дорогая, пойдём припудрим носик. Мужчины поговорят.
Кывылджим, мгновенно раскусив игру подруги, с трудом сдержала смех. Она бросила на Омера полный лукавства взгляд и покорно ушла за Фатмой вглубь дома.
Омер остался один на один с Муратом и тремя его молчаливыми начальниками охраны.
— Мурат, послушай, мы уже не в том возрасте для студенческих выкупов... — попытался воззвать к логике Омер.
— У нас в семье к традициям относятся серьёзно, — отрезал Мурат, садясь в плетёное кресло и неторопливо закуривая сигару. — Садись, Омер. Разговор есть. Государственной важности.
Ближайшие два часа превратились для Омера в изощрённый психологический кошмар. Мурат Карабей, который в обычные дни не тратил больше трёх слов за вечер, вдруг проявил чудеса красноречия.
Сначала они «обсуждали» безопасность Измирского порта. Мурат с абсолютным спокойствием заставил Омера выслушать сорокаминутный доклад о логистике, то и дело задавая министру образования каверзные вопросы.
Омер, у которого внутри всё горело от мыслей о Кывылджим, вынужден был с умным видом кивать и что-то отвечать, судорожно поглядывая на часы. На часах было уже 00:30.
Затем подключилась Фатма.
Она вернулась на веранду с подносом, на котором стоял... традиционный турецкий кофе для жениха. Только вместо сахара Фатма щедро сыпанула туда соли, чёрного перца и, кажется, немного горчицы.
— Пей, Омер-бей, — ласково улыбнулась Фатма, присаживаясь рядом с мужем. — Покажи, как сильно ты любишь нашу Кывылджим. Сможешь выпить до дна, не поморщившись — значит, и жизненные невзгоды с ней разделишь стойко.
Омер посмотрел на эту адскую смесь, от которой шёл едкий пар, затем на Мурата, который в упор наблюдал за ним с каменным лицом. Делать было нечего. Собрав всю свою министерскую волю в кулак, Омер взял чашечку.
Он пил этот кофе мелкими глотками. Его глаза слезились, горло обжигало, внутри всё протестовало, но он не издал ни звука и не поморщился ни разу.
Когда чашка опустела, Мурат удовлетворённо кивнул:
— Хорошо. Мужик.
Но на этом «мучения» не закончились.
— А теперь, — Мурат неторопливо стряхнул пепел с сигары, — давай обсудим школьную реформу в Анатолии. Мне, как налогоплательщику, очень интересно твоё мнение, господин министр.
Омер едва не взвыл. На часах был час ночи. Его брачная ночь таяла на глазах под мерный, неторопливый бас Мурата Карабея.
Омер понимал это заслуженная месть Карабеев за те годы, что Кывылджим плакала из-за него.
И он безропотно принимал этот бой.
Только в начале второго ночи Мурат наконец поднялся со своего кресла. Он подошёл к Омеру, который уже сидел на грани нервного тика, и крепко, по-мужски обнял его за плечи.
— Ладно, Унал. Испытание прошёл, — тихо, со скрытой теплотой сказал Мурат. — Насчёт порта я пошутил. И реформа твоя мне не интересна. Иди. Она ждёт тебя на втором этаже, в гостевом крыле. Я решил, что в отель вы среди ночи не поедете. Здесь останетесь.
Омер облегчённо и хрипло выдохнул:
— Спасибо, Мурат. Я думал, ты меня до утра здесь продержишь.
— Хотел, — честно признался Карабей. — Но Фатма пожалела Кывылджим. Иди уже.
Омер практически взлетел по ступеням на второй этаж. Сердце колотилось как сумасшедшее. Он открыл дверь большой, залитой лунным светом спальни.
Кывылджим сидела на краю огромной кровати. Она уже успела переодеться в шелковый халат цвета пудры, её волосы мягкими волнами падали на плечи. Увидев уставшего, растрёпанного, но безумно счастливого Омера, она не выдержала и звонко, весело рассмеялась.
— Ну как? — с улыбкой спросила она, поднимаясь ему навстречу. — Пережил допрос Мурата и кофе Фатмы?
— Мурат — чудовище, Кывылджим, — притворно пожаловался Омер, закрывая дверь на замок и мгновенно притягивая её к себе за талию. — А Фатма — его верный сообщник. Меня пытали разговорами о логистике и поили чистым ядом.
Кывылджим нежно обняла его за шею, заглядывая в его горящие любовью глаза:
— Ты это заслужил, Омер-бей. За все мои бессонные ночи.
— Знаю, — тихо ответил он, утыкаясь носом в её шею и вдыхая любимый аромат магнолий. — И я готов был сидеть там до утра, лишь бы в итоге вернуться к тебе.
Вся шутливая атмосфера мгновенно испарилась, уступая место той огромной, выстраданной страсти, которую они копили долгие годы.
Омер бережно подхватил её на руки и перенёс на кровать. В этот раз их брачная ночь была наполнена не призраками прошлого, а абсолютной, чистой и законной любовью. Они наконец-то были дома.
В комнате, залитой мягким, серебряным светом стамбульской луны, время словно прекратило свой бег.
Больше не было условностей, должностей, прошлых обид и тех трёх долгих лет, что они провели вдали друг от друга. Остались только они двое.
Омер опустил Кывылджим на шёлковые простыни, но не отстранился ни на секунду, продолжая нависать сверху.
Его дыхание было тяжёлым, прерывистым. В его глазах, всегда таких сдержанных и министерски строгих, сейчас бушевал настоящий пожар — первобытный, неодолимый, копившийся годами вынужденного одиночества.
— Я так скучал по тебе... — хрипло, едва слышно произнёс он, обжигая её губы своим дыханием. — Каждую ночь, Кывылджим. Каждую чёртову ночь.
Кывылджим не ответила словами. Вместо этого она крепко, до побеления суставов, вцепилась пальцами в плечи Омера, притягивая его к себе. Её гордая, выверенная годами оборона рухнула окончательно. Внутри неё вспыхнула ответная, удушающая волна желания. Она хотела этого мужчину так, как не хотела никогда в жизни — до дрожи в коленях, до звона в ушах.
Омер медленно, с каким-то благоговейным трепетом развязал пояс её шёлкового халата.
Его тёплые, чуть шершавые ладони легли на её талию, и Кывылджим невольно выгнулась навстречу его прикосновению, тихо и прерывисто вздохнув. Этот звук окончательно лишил Омера остатков самообладания.
Их поцелуи стали другими.
Это больше не было робким прощением на полу в Шиле. Это была чистая, первобытная страсть взрослой, безумно влюблённой пары.
Омер целовал её губы, подбородок, спускался ниже, к нежной коже шеи и ключиц, оставляя за собой дорожку из горячих, властных поцелуев. Каждое его движение говорило о том, что он заново заявляет свои права на эту женщину.
Она была его.
Отныне и навсегда.
Кывылджим путалась пальцами в его волосах, прижимая его к себе всё ближе и ближе, словно пытаясь раствориться в его теле, срастись с ним кожей, чтобы больше никакая сила в мире не смогла их разлучить. Ей хотелось сжечь в этом огне весь горький осадок прошлого, каждую минуту его брака с другой, каждую свою слезу. И Омер сжигал это. Своей нежностью, переходящей в безумный, срывающий дыхание ритм.
В эту ночь их близость была глубокой, почти болезненной от переизбытка чувств. Каждое прикосновение отзывалось в теле электрическим разрядом, каждый стон тонул в шуме набегающих на причал волн Босфора за окном.
Это было не просто физическое единение — это было слияние двух измученных, но наконец-то исцелившихся душ. Они любили друг друга отчаянно, жадно, забирая долг у времени за все упущенные годы.
Когда первые лучи рассветного солнца окрасили комнату в нежно-розовые тона, шторм утих.
Омер лежал на спине, утомлённый, но абсолютно счастливый. Кывылджим устроилась на его груди, слушая мерный, сильный стук его сердца. Одеяло сползло, обнажая её плечо, на котором Омер бережно выводил пальцем невидимые узоры. Он целовал её в макушку, вдыхая родной аромат, и на его губах играла спокойная улыбка.
Кывылджим приподняла голову, посмотрела на мужа и тихо, счастливо улыбнулась. На её безымянном пальце в лучах утреннего солнца ярко заблестел бриллиант.
— Доброе утро, Омер-бей, — прошептала она, целуя его в подбородок.
— Доброе утро, госпожа Унал, — Омер крепче прижал её к себе, закрывая глаза. — Лучшее утро в моей жизни.
За дверью, на первом этаже, уже просыпался большой дом — слышался смех Фатмы и басистый, но мягкий голос Мурата, который о чём-то спорил с маленьким Кемалем. Но здесь, в их спальне, царил абсолютный, выстраданный покой. Страсть уступила место глубокому, нерушимому союзу, который они наконец-то защитили от всего мира.