38.
Стамбул зацвёл нежной весенней сиренью. Кывылджим уверенно шла по жизни — успешная, спокойная, окружённая любовью детей.
Их дружба с Муратом стала той самой нерушимой константой они созванивались раз в неделю, делились новостями, и Кывылджим знала, что у неё есть самый надёжный тыл в этом городе.
Всё изменилось, когда из Измира навсегда вернулась Фатма — давняя, ещё со студенческих времён, близкая подруга Кывылджим.
Фатма была женщиной удивительной судьбы пережив сложный развод несколько лет назад, она не потеряла своей мягкости, но обрела ту редкую внутреннюю зрелость и покой, которые так редко встречаются в суетливом Стамбуле.
Она была красива спокойной, благородной красотой, прекрасно разбиралась в искусстве и открыла в Нишанташи небольшую, но очень уютную галерею.
В один из субботних вечеров Кывылджим и Фатма сидели в той самой тихой кофейне, обсуждая открытие выставки. Фатма увлечённо рассказывала о молодых художниках, когда дверь заведения открылась, и на пороге появился Мурат. Он заехал забрать свой привычный заказ.
На нём было лёгкое кашемировое пальто, взгляд — всё такой же внимательный и строгий.
— Мурат! — с искренней улыбкой позвала его Кывылджим, помахав рукой.
Карабей повернул голову, его суровое лицо мгновенно смягчилось при виде подруги.
Он не спеша подошёл к их столику.
— Добрый вечер, Кывылджим.
— Познакомься, это моя самая близкая подруга, Фатма, — Кывылджим перевела взгляд на подругу и замерла.
Фатма, всегда весёлая и разговорчивая, вдруг замолчала. Она смотрела на Мурата, и в её умных, тёплых глазах мелькнуло такое глубокое, мгновенное узнавание, словно она всю жизнь ждала именно такого мужчину — монолитного, сильного, без лишней мишуры.
Мурат, протягивая руку для приветствия, тоже задержал на ней свой тяжёлый взгляд. Он привык видеть вокруг себя либо хищных светских львиц, либо напуганных женщин, а от Фатмы веяло таким невероятным домашним теплом, покоем и достоинством, что его ледяная броня впервые дала незаметную трещину.
— Очень приятно, Фатма-ханым, — негромко, своим глубоким басом произнёс Мурат.
— Взаимно, Мурат-бей, — мягко улыбнулась она, и её голос прозвучал для него как тихая гавань после многолетнего шторма.
Мурат не стал задерживаться долго, уважая женские разговоры, но перед уходом, к удивлению Кывылджим, которая знала, как неохотно Карабей идёт на контакт, он вежливо взял у Фатмы визитку её галереи, пообещав заглянуть на открытие.
Когда за ним закрылась дверь, Кывылджим хитро посмотрела на подругу:
— Ну и как тебе Мурат Карабей?
Фатма сделала глоток чая, проводив взглядом его отъезжающий «Майбах» через окно, и тихо, с лёгким вздохом ответила:
— Знаешь, Кывылджим... Мне кажется, за спиной этого мужчины можно спрятаться от любого всемирного потопа. Он удивительный.
Кывылджим посмотрела на подругу, и внутри неё разлилось тёплое, щемящее чувство радости. Она вдруг поняла эти двое созданы друг для друга. Мурату нужен был покой, который не могла дать ему она со своей вечной болью по Омеру, а Фатме нужен был именно такой защитник.
Сад у моря.
На террасе загородного дома Мурата Карабея, прямо у берега Босфора, было шумно и тепло. Здесь праздновали день рождения маленькой Нур, которой исполнилось пять лет.
Омер приехал в самом начале дня, побыл с детьми, подарил Нур огромный кукольный дом. Он выглядел прекрасно — строгий, подтянутый Министр образования, но его взгляд по-прежнему тускнел, когда он смотрел на Кывылджим. Она была вежлива с ним, но держала всё ту же глухую, ледяную дистанцию, не позволяя прошлому вернуться. Омер уехал пораньше, сославшись на государственные дела, забрав с собой свою вечную ревность и тихую тоску. Настоящая жизнь Кывылджим теперь шла мимо него.
А на террасе продолжался праздник. Кывылджим сидела в плетёном кресле, наблюдая, как Кемаль и Нур бегают по лужайке.
К ней подошла Фатма. На ней было летящее белое платье, на безымянном пальце сияло лаконичное, дорогое кольцо, а лицо буквально светилось от абсолютного, глубокого женского счастья. Она держала в руках поднос с домашним лимонадом.
— Всё хорошо, дорогая? — ласково спросила Фатма, присаживаясь рядом.
— Лучше не бывает, — Кывылджим обняла подругу за плечи. — Выглядишь потрясающе. Мурат тебя на руках носит?
— Даже больше, — Фатма тихо рассмеялась, и в её глазах заплясали искры. — Он вчера перестроил целое крыло дома под мою новую мастерскую.
Просто потому, что я мельком сказала, что мне не хватает света для картин. Он сумасшедший, Кывылджим. Но я так сильно его люблю.
Кывылджим посмотрела вглубь сада. Там, у мангала, Кемаль о чём-то увлечённо спорил с Муратом. Карабей, одетый в простую тёмную футболку, внимательно слушал восьмилетнего мальчика, серьёзно кивая головой. На его суровом лице больше не было той пугающей, гранитной маски. Рядом с Фатмой Мурат Карабей наконец-то обрёл свой дом, свою семью и свою тишину. Он нашёл женщину, которая любила его самого — без оглядки на чужие тайны и прошлые обиды.
Мурат словно почувствовал их взгляд, обернулся и посмотрел на террасу. Он мягко улыбнулся своей жене Фатме, а затем коротко, с бесконечным уважением наклонил голову в знак приветствия Кывылджим.
Кывылджим ответила ему такой же тёплой улыбкой. Всё встало на свои места. Мурат больше не был один — он был счастлив с Фатмой. А сама Кывылджим обрела то, о чём так долго мечтала свободу, душевный покой и самого преданного, дорогого друга на всю оставшуюся жизнь.
В малой гостиной Уналов горел приглушенный свет. На столе стояли нетронутые тарелки. Родственники уехали в Бурсу, поэтому в огромном доме они остались вдвоём.
Хилал сидела на диване, прямая, бледная, но удивительно спокойная. Рядом с ней на журнальном столике лежал плотный конверт. Омер, только что вернувшийся из министерства, устало ослабил галстук и присел в кресло напротив.
— Омер, — тихо, но твердо начала Хилал. — Нам нужно закончить это.
Омер посмотрел на конверт, затем в глаза жены. В них не было прежней обиды или злости, только бесконечная усталость.
— Хилал, если это из-за моей занятости в министерстве...
— Нет, Омер, — мягко перебила она его. — Дело не в министерстве. И даже не в том, что ты проводишь все выходные с детьми. Дело в том, что когда ты возвращаешься сюда, тебя здесь нет. Твое тело здесь, твои безупречные манеры здесь. Но твоя душа осталась на той парковке, где ты когда-то потерял Кывылджим.
Омер сглотнул вставший в горле комок. Он хотел возразить, включить привычную дипломатию, но понял, что Хилал заслуживает правды.
— Ты хороший человек, Омер, — продолжала Хилал, и её голос слегка дрогнул. — И ты был бы прекрасным мужем. Но я больше не хочу конкурировать с призраком. Я не хочу видеть, как ты бледнеешь, когда её имя звучит в новостях. Я Карабей, моя гордость не позволяет мне жить в доме, где мужчина засыпает со мной, а думает о другой. В этом конверте — соглашение о разводе по взаимному согласию. Адвокаты всё проверили. Твоя репутация министра не пострадает, мы подадим это как мирное расставание из-за несовместимости графиков.
Омер медленно протянул руку, взял ручку и подписал бумаги. Движение было тяжелым, но когда он поставил последнюю точку, в груди впервые за три года что-то отпустило.
— Прости меня, Хилал, — хрипло произнес он, глядя на неё с глубоким уважением. — Ты заслуживаешь того, кто будет любить тебя всем сердцем. Без остатка.
— И ты прости, Омер, — она натянуто улыбнулась. — Иди к своей судьбе. Даже если она тебя не примет, по крайней мере, ты будешь честен перед собой.
На следующий день после судебного заседания, которое прошло за закрытыми дверями за какие-то пятнадцать минут, Омер приехал к дому Кывылджим.
Он не стал заходить внутрь, зная о её железных границах. Он просто стоял у своей машины, когда она вышла проводить Кемаля в школу.
Кывылджим, увидев его, остановилась. На ней был простой бежевый тренч, солнцезащитные очки. Кемаль помахал отцу рукой и убежал к школьному автобусу.
Омер подошел ближе. На нем больше не было министерского лоска — простая куртка, уставший, но впервые за долгое время прямой и открытый взгляд.
— Мы развелись, Кывылджим, — без предисловий сказал он. — Вчера. Всё официально.
Кывылджим не сняла очки, но её плечи едва заметно дрогнули. Она знала об этом — Мурат рассказал ей накануне, ведь Хилал вернулась в дом Карабеев. Внутри Кывылджим за секунду пронеслась буря старая любовь, которая никуда не делась, смешалась с её вечной гордостью. Она так долго ждала этого, но её ледяной щит, выстроенный годами, не мог упасть за один миг.
— Мне жаль, Омер, — тихо, но ровно ответила она. — Развод — это всегда тяжело. Надеюсь, Хилал в порядке.
Омер сделал полшага вперед, его голос зазвучал с той прежней, забытой страстью:
— Кывылджим, я сделал это не для того, чтобы давить на тебя. Я сделал это, потому что не мог больше лгать. Я свободен. У меня нет никого, кроме моих детей и... тебя в моем сердце. Я знаю, что ты меня игнорируешь. Я знаю, что заставил тебя страдать. Но теперь между нами нет преград. Никаких жен, никаких обязательств.
Кывылджим посмотрела на него. Её сердце бешено колотилось, крича о том, чтобы протянуть к нему руку. Но разум взрослой, мудрой женщины остановил её.
— Омер, — спокойно произнесла она, поправляя сумку на плече. — То, что ты теперь свободен, меняет твою жизнь, но не мою. Шрамы не затягиваются от одной подписи судьи. Ты должен научиться жить сам, без костылей в виде браков или надежд на прошлое.
Она сделала шаг к своей машине, но перед тем как открыть дверь, обернулась и добавила чуть мягче, без прежнего льда:
— Приезжай в субботу к двум. Нур соскучилась по папе.
Это был короткий разговор, длившийся не больше двух минут. Кывылджим не бросилась в его объятия, её игнор сменился на спокойную, выжидательную дистанцию. Но Омер, садясь в свой автомобиль, впервые за несколько лет улыбнулся. Стена между ними не рухнула, но в ней появилась первая, самая важная трещина. У него появился шанс. И теперь он был готов ждать столько, сколько потребуется, отвоевывая её любовь шаг за шаг.
Субботний полдень выдался на удивление солнечным. Омер приехал ровно к двум, как и просила Кывылджим.
Он припарковал машину у её дома, чувствуя, как внутри всё замирает от мальчишеского волнения. В руках у него был огромный букет белых пионов — любимых цветов Кывылджим — и коробка с новой железной дорогой для Кемаля.
Дверь открыла сама Кывылджим. На ней были простые светлые джинсы и уютный домашний свитер. Без привычных шёлков и каблуков она выглядела домашней, родной и невероятно красивой.
— Папа! — пятилетняя Нур с визгом выбежала в прихожую и тут же запрыгнула к Омеру на руки.
Омер крепко прижал дочку к себе, зажмурившись от счастья. Кемаль вышел следом, сдержанно, но с улыбкой пожал отцу руку, сразу заинтересовавшись коробкой с игрушкой.
Омер опустил Нур на пол и повернулся к Кывылджим. Он протянул ей пионы, его взгляд был робким, просящим.
— Это тебе. Спасибо, что разрешила приехать.
Кывылджим посмотрела на цветы, затем на Омера. В его глазах больше не было той эгоистичной, удушающей ревности. Там было смирение и готовность заслужить её доверие заново. Она приняла букет, её пальцы на секунду коснулись его руки, и по телу Омера пробежал разряд электрического тока.
— Проходи, Омер. Чай уже готов, — тихо сказала она.
Прежнего ледяного игнора больше не было. Осталась спокойная, мудрая сдержанность.
Пока дети увлечённо собирали рельсы в гостиной, Кывылджим разливала чай по тонким стеклянным стаканчикам-армудам. Омер сидел за кухонным столом, не сводя с неё глаз.
— Как Хилал? — мягко спросила Кывылджим, присаживаясь напротив. — Мурат говорил, она улетела в Лондон на пару месяцев?
— Да, — кивнул Омер, сделав глоток чая. — Она поступила там в магистратуру, хочет заняться дизайном интерьеров. Мы созванивались пару дней назад. Ей там хорошо. Она... она простила меня, Кывылджим. И я искренне желаю ей счастья.
Кывылджим молча кивнула. Ей было важно знать, что никто больше не страдает из-за их затянувшейся драмы.
Прошёл месяц.
Омер быстро понял, что вернуть Кывылджим старыми методами — дорогими подарками или красивыми словами — не получится. Она вежливо принимала его в доме ради детей, но стоило ему попытаться заговорить о них как о паре, её взгляд тут же становился спокойным и отстранённым.
«Мы родители Кемаля и Нур, Омер. Это наш максимум на сегодня»,
— её слова звенели как приговор.
Тогда Омер, как опытный политик и стратег, сменил тактику. Если она не пускает его в свою личную жизнь, он станет частью того, что она ценит больше всего — её работы, её комфорта и её мыслей.
Мужчина, который решает проблемы в один из вторников на телеканале Кывылджим случился кризис. Один из крупных спонсоров её вечернего шоу в последний момент расторг контракт из-за личных разногласий с Асилем.
Эфир через три дня, а бюджет программы просел на треть. Кывылджим допоздна сидела в кабинете, массируя виски над сметами, когда её телефон завибрировал.
— Да, Омер, — устало ответила она. — Если ты насчёт выходных с детьми, то...
— Нет, Кывылджим, я звоню по делу, — его голос в трубке звучал деловито и собранно. — Насколько я знаю, фонд поддержки независимых медиа-проектов при Министерстве просвещения как раз ищет сильную социальную программу для долгосрочного гранта. Твоё шоу идеально подходит под их критерии. Завтра утром к Асилю приедет мой секретарь с официальным предложением.
Кывылджим замерла, ручка едва не выпала из её пальцев. Грант от министерства полностью перекрывал потерю спонсора, причём на год вперёд, и давал проекту колоссальный статус.
— Омер... ты сделал это ради меня? Это превышение полномочий?
В трубке раздался его мягкий, но уверенный смешок:
— Никакого превышения, госпожа ведущая. Всё строго по закону. Твоё шоу действительно лучшее в этом сегменте. Я просто... помог вам встретиться. Отдыхай, Кывылджим. Ты слишком много работаешь.
Он повесил трубку первым, не дожидаясь долгих благодарностей. Кывылджим опустила телефон, чувствуя, как по телу разливается странное, давно забытое тепло. Омер не прислал ей бриллианты, он просто молча закрыл её профессиональную брешь своей мощной мужской фигурой.
Завоевать детей — завоевать мать.
В субботу Омер приехал забирать Кемаля и Нур, но вместо привычного похода в торговый центр или кино, он подготовил кое-что масштабное.
— Мы едем за город, — объявил он детям, подмигивая Кемалю. — На конную ферму. Кемаль, я договорился с инструктором, сегодня ты впервые сядешь в седло без страховки. А для Нур там есть маленькие пони.
— Ура! — захлопала в ладоши пятилетняя Нур.
Кывылджим, стоявшая у порога, нахмурилась:
— Омер, конный спорт — это опасно. Кемаль ещё...
— Всё под контролем, — Омер подошёл к ней на шаг ближе, и в его глазах промелькнул тот самый уверенный, тёплый огонёк, от которого у неё когда-то кружилась голова. — Я буду держать узду сам. Я ни за что не подвергну наших детей опасности, Кывылджим. Доверься мне.
Вечером, когда они вернулись, дети буквально светились от восторга. Кемаль взахлёб рассказывал маме, какой папа сильный и как он помог ему удержаться, когда лошадь испугалась шмеля. А маленькая Нур заснула прямо на плече у Омера, крепко обнимая его за шею.
Омер аккуратно перенёс дочку на её кровать, укрыл одеялом и вышел в коридор, где его ждала Кывылджим.
Она смотрела на него совсем по-другому — в её глазах больше не было защиты. Было глубокое, женское уважение. Он действительно становился для детей идеальным отцом.
Омер надел пальто и направился к выходу. Кывылджим пошла проводить его до дверей. У самого порога он остановился, повернулся к ней и, не удержавшись, аккуратно заправил выбившийся локон ей за ухо. Его пальцы были тёплыми, и Кывылджим на секунду прикрыла глаза, не отстраняясь.
— Я не тороплю тебя, Кывылджим, — тихо, глядя ей прямо в душу, произнёс Омер. — Я знаю, что должен завоевать тебя заново. Каждую секунду твоего дня. И я буду это делать. Столько, сколько потребуется.
Она посмотрела на него — взрослого, исправившегося, сильного мужчину, который ради неё отказался от гордости и эгоизма.
— Ты делаешь успехи, Омер-бей, — едва заметно, очень кокетливо и мягко улыбнулась она. — Доброй ночи.
Омер улыбнулся в ответ, развернулся и пошёл к своей машине. Осада продолжалась, но крепость уже начала понемногу сдаваться.