37.
Стамбул погрузился в ледяной декабрьский вечер. Кывылджим задерживалась на телеканале допоздна — они с Асилем и Асуде утверждали сетку вещания на новогодние праздники.
Около одиннадцати вечера она наконец попрощалась с друзьями и спустилась на подземную парковку.
Она успела лишь достать ключи от машины, как из-за бетонной колонны бесшумно выросли двое мужчин в тёмных куртках и медицинских масках. Один из них резко перехватил её сзади, зажимая рот ладонью в плотной перчатке.
Кывылджим попыталась вырваться, её сумочка с глухим стуком упала на асфальт, а ключи отлетели под колёса автомобиля.
В нос ударил резкий, приторный запах химиката. Глаза заволокло туманом, колени подогнулись, и уже через секунду обмякшее тело женщины затащили в тонированный фургон без номеров. Машина со свистом резины сорвалась с места, покидая парковку холдинга.
Первым неладное заподозрил Мурат. Он ждал её звонка после одиннадцати — это стало их маленькой традицией. Когда в 23:30 телефон Кывылджим всё ещё был вне зоны доступа, Карабей отложил сигару.
Его интуиция, спасшая его не в одном крупном кризисе, буквально взвыла.
Через пять минут его начальник охраны уже просматривал камеры видеонаблюдения телецентра по личному звонку Асиля. Ещё через две минуты Мурат сидел в своём кабинете, глядя на экран ноутбука, где двое неизвестных заталкивали Кывылджим в фургон.
Лицо Мурата превратилось в кусок гранита. В глазах зажглось то самое страшное, ледяное пламя, которое его враги видели лишь перед своим полным крахом.
Он не произнёс ни слова. Он просто поднял трубку и набрал человека из министерства внутренних дел:
— Карабей на связи. Перекройте все выезды из Стамбула. Фургон, чёрный, маркировка стёрта. У вас пять минут. Если с её головы упадёт хоть один волос — я переверну этот город вместе с вашими креслами.
В это же время в особняке Уналов Омер сидел в кабинете, когда ему на личный номер пришло сообщение со скрытого номера. Открыв его, он похолодел. На фотографии была Кывылджим — без сознания, привязанная к стулу в каком-то полуразрушенном сыром помещении.
Ниже шёл текст:
«Строительный холдинг твоего отца залез не в тот тендер, Унал. Снимите свои претензии по порту в Измире до утра, или твои дети больше никогда не увидят мать».
Омер вскочил, опрокинув кресло. Дыхание перехватило, сердце заколотило в ушах как сумасшедшее.
Вся его прошлая обида, ревность, тоска — всё испарилось. Остался только дикий, первобытный ужас за жизнь женщины, которая была половиной его души. Он выбежал в прихожую, на ходу хватая пальто.
— Омер, куда ты на ночь глядя? — испуганно выбежала из гостиной Хилал.
Омер даже не посмотрел на неё. Его взгляд был безумным.
— Кывылджим похитили, — хрипло бросил он.
Мурат выходил к своей машине, когда к воротам его офиса на бешеной скорости подлетел автомобиль Омера. Омер выскочил из салона, тяжело дыша, и подбежал к шурину. Охрана Мурата мгновенно преградила ему путь, но Мурат коротким взмахом руки приказал им отойти.
— Они прислали это мне, — Омер дрожащими пальцами протянул Мурату телефон с фотографией Кывылджим. — Это из-за тендера. Из-за компании. Мурат... они убьют её, если мы не откажемся.
Омер был готов отдать все свои миллиарды, весь бизнес, лишь бы она была жива.
Мурат медленно взял телефон Омера, вгляделся в снимок. На секунду его челюсти сжались так, что послышался хруст. Но в отличие от Омера, Карабей оставался монолитом. Паника была роскошью, которую он не мог себе позволить.
Мурат вернул телефон Омеру и посмотрел на него сверху вниз — холодно и трезво.
— Отказывайся от тендера. Прямо сейчас. Пиши официальный отказ и отправляй в министерство, чтобы они увидели это в системе. Это выиграет нам два часа.
— А дальше?
Мурат Карабей плавно, но с железной силой перехватил руки Омера, убирая их от своего пальто, и заставил его сделать шаг назад. Голос Мурата прозвучал как удар колокола в гробу:
— Мои люди уже ведут этот фургон по спутнику. Они совершили ошибку, въехав в промышленную зону Бейкоза.
Мурат сел на заднее сиденье своего «Майбаха» и бросил Омеру через открытую дверь:
— Садись, если хочешь успеть. И молись, Унал. Молись, чтобы мы приехали раньше, чем у меня окончательно сдадут нервы.
Омер, не раздумывая ни секунды, запрыгнул в машину Мурата. Два мужчины — прошлое и настоящее Кывылджим — сидели рядом в полумраке автомобиля, который на предельной скорости мчался сквозь ночной Стамбул. Омера трясло от страха и вины, а Мурат Карабей молча проверял обойму своего пистолета, глядя в окно. Счёт шёл на минуты.
Машины на бешеной скорости летели по серпантинам Бейкоза. На подъезде к заброшенной промзоне к «Майбаху» Мурата бесшумно пристроились два чёрных внедорожника с его личной боевой охраной, а чуть позади, с выключенными сиренами, но на полной скорости, шёл микроавтобус полицейского спецназа, который Омер поднял по тревоге одним звонком.
В салоне автомобиля стояла удушающая тишина. Омер, бледный как полотно, беспрерывно сверял координаты на планшете, которые ему скидывали из антитеррористического центра.
Мурат сидел неподвижно, его правая рука лежала на рукояти пистолета. Лицо Карабея казалось высеченным из камня.
— До ангара полтора километра, — хрипло произнёс Омер, сжимая зубы. — Мои люди говорят, там глушилки. Связь с фургоном пропала именно в этой точке. Мурат... если они поймут, что мы близко...
— Не поймут, — коротко отрезал Мурат. — Мои люди зайдут с тыла. Твой спецназ перекроет периметр. Главное — вытащить её до того, как начнётся стрельба.
Машины остановились в сотне метров от полуразрушенного кирпичного здания старой фабрики. Ночь поглощала звуки, слышно было только, как шуршит мелкий ледяной дождь по бетонным плитам.
Спецназ в полной экипировке мгновенно рассредоточился по позициям. Омер, проигнорировав приказы командира группы оставаться в машине, выскочил следом.
Статус министра сейчас не имел никакого значения — там, внутри, была женщина, перед которой он был в неоплатном долгу, мать Кемаля и Нур.
Мурат шёл впереди него — бесшумно, как тень, с оружием в руке, координируя своих людей короткими жестами.
Они проникли внутрь через разбитое окно котельной. Внутри пахло сыростью, ржавчиной и мазутом. В глубине ангара горел тусклый свет одинокой лампы.
Там, привязанная к железному стулу, сидела Кывылджим. Её голова была опущена, на лице виднелись ссадины, но она была в сознании. Перед ней стояли трое вооружённых мужчин в масках.
Один из них как раз держал у её лица телефон.
— Твой бывший муженёк-министр не торопится, — грубо ухмыльнулся бандит, давая пощёчину Кывылджим, отчего её голова откинулась назад.
— Похоже, портовые доки ему дороже, чем ты.
Увидев это, Омер едва не вскрикнул от ярости, готовый броситься вперёд, но железная рука Мурата Карабея мёртвой хваткой вцепилась в его плечо, осаживая назад. Мурат едва заметно покачал головой.
В его глазах застыла такая пугающая, первобытная ярость, что Омер понял этим людям конец.
Мурат поднял пистолет, целясь через плечо командира спецназа. Три. Два. Один.
— Работаем! — коротко скомандовал командир в рацию.
В ту же секунду стёкла ангара разлетелись вдребезги. Светошумовые гранаты оглушили пространство. Бандиты не успели даже вскинуть автоматы — люди Мурата и бойцы спецназа сработали филигранно. Раздалось несколько хлёстких выстрелов. Двое похитителей рухнули на бетонный пол, а третий, получив пулю в плечо, выронил оружие и завыл от боли.
Омер и Мурат рванули к Кывылджим одновременно.
Омер подлетел первым, упав перед ней на колени. Его руки дрожали, когда он начал судорожно развязывать верёвки на её запястьях.
— Кывылджим! Боже, Кывылджим, ты жива... Прости меня, это из-за меня, из-за этого проклятого тендера... — Омер едва не плакал, его голос срывался от пережитого ужаса. — Всё позади, слышишь? Я здесь.
Кывылджим, тяжело дыша и приходя в себя от шока, посмотрела на Омера. В её взгляде была благодарность за спасение, но не было того тепла, которое он так отчаянно искал. Она слабо кивнула ему:
— Спасибо, Омер... Дети... они не знают?
— Нет, они дома, с ними всё хорошо, — быстро ответил он, освобождая её руки.
Но как только верёвки упали, Кывылджим перевела взгляд за спину Омера. Там, чуть поодаль, убрав пистолет во внутренний карман пальто, стоял Мурат Карабей. Он не лез вперёд, не мешал Омеру, не кричал. Он просто стоял как несокрушимая скала, тяжело дыша, и смотрел на неё. В его глазах, всегда гранитных и холодных, сейчас читалось такое колоссальное облегчение, какое этот человек не испытывал никогда в жизни.
Кывылджим, проигнорировав протянутую руку Омера, медленно, шатаясь, поднялась со стула сама.
Сделав шаг мимо бывшего мужа, она подошла прямо к Мурату.
Мурат не двинулся с места. Он просто раскрыл свои объятия, и Кывылджим со сломленным вздохом уткнулась лицом в его широкую грудь, прячась от всего пережитого кошмара. Её руки крепко обвили его шею. Мурат закрыл её своими мощными руками, укрывая в пальто, и уткнулся подбородком в её растрёпанные волосы.
Они молчали. Спецназ уводил выжившего бандита, Омер медленно поднимался с колен, глядя на эту сцену с невыносимой, разрывающей сердце болью и ревностью — но теперь он окончательно понимал, что проиграл эту войну.
Мурат слегка отстранил Кывылджим, бережно взял её лицо в свои большие ладони, стёр большим пальцем каплю крови со щеки и тихо, так, чтобы слышала только она, произнёс:
— Я здесь. Всё закончилось. Поехали домой.
Прошел месяц после похищения в Бейкозе. Стамбул понемногу забыл об этом громком деле, спецслужбы зачистили концы, а холдинг Абдуллах-бея официально вышел из злополучного тендера. Жизнь вернулась в привычное русло, но только внешне.
Омер полностью восстановил свой статус идеального Министра образования и образцового мужа. Но внутри него все выгорело. После того как он увидел, как Кывылджим в ангаре прошла мимо него и упала в объятия Мурата, его ревность превратилась в хроническую, глухую болезнь. Он пытался звонить ей под предлогом разговоров о Кемале и Нур, караулил её у телецентра, но натыкался на глухую, непробиваемую стену.
Кывылджим игнорировала его тотально.
Если Омер привозил детей, она просила встретить их свою помощницу Севилай которая устроилась к ним уже как год. Если он звонил, она отвечала сухо, в три слова, переводя разговор.
Она любила его. Любила до боли в груди, когда видела его усталые глаза по телевизору или в сводках новостей.
Но он был женат. Он был мужем Хилал. А Кывылджим скорее дала бы отсечь себе руку, чем согласилась бы на роль
«бывшей, которая всё ещё ждёт».
Она хоронила свою любовь заживо под слоем ледяного безразличия.
Они столкнулись на благотворительном вечере, куда Кывылджим пришла как ведущая канала Асиля и Асуде, а Омер — как приглашенный почетный гость. Хилал приболела и осталась дома, поэтому Омер был один.
Улучив минуту, когда Кывылджим вышла на уединенную террасу, чтобы просто вдохнуть морского воздуха, Омер быстро зашел следом и тихо закрыл за собой стеклянную дверь.
— Кывылджим, — негромко, с мольбой в голосе позвал он.
Она вздрогнула. Сердце предательски застучало в ускоренном ритме, старая привычная волна тепла поднялась из глубины души при звуках его голоса. Ей хотелось обернуться, прижаться к нему, спросить, почему он так похудел. Но гордость мгновенно выставила щиты. Она медленно повернулась, её лицо было непроницаемым.
— Господин министр, — холодно произнесла она. — Вам не стоит находиться здесь со мной. Репортеры могут не так понять.
— Перестань, умоляю, — Омер сделал шаг к ней, его глаза блестели от сдерживаемых слез. — Хватит этого ледяного тона. Я знаю, что совершил самую страшную ошибку в жизни. Я знаю, что обидел тебя. Но я же видел, как ты смотрела на меня в том ангаре... Кывылджим, ты ведь всё еще любишь меня. Скажи мне это. Только не молчи.
Каждое его слово ложилось на ее сердце тяжелым камнем. Ей стоило титанических усилий стоять ровно и не выдать своей слабости.
— Омер, — тихо, но с пугающей четкостью ответила она. — Ты женат. Ты выбрал эту жизнь, этот статус и эту женщину. На этом всё. Между нами ничего нет и быть не может. Не позорь себя и меня.
Она развернулась и быстрыми шагами покинула террасу, оставив его одного в темноте. Омер закрыл лицо руками. Она снова проигнорировала его чувства, оставив наедине с его вечной ревностью.
Выйдя в холл, Кывылджим едва сдерживала дрожь. Её всю трясло от этой встречи. И у выхода из здания она увидела знакомый черный «Майбах». Мурат Карабей стоял на парковке, прислонившись к крылу машины, и курил. Он приехал за ней, хотя она не просила. Этот человек чувствовал её состояние на расстоянии.
Она села на пассажирское сиденье. Мурат сел рядом, молча выбросив сигарету. Машина тронулась.
Мурат посмотрел на её бледный профиль, на то, как она судорожно сжимает сумочку, и всё понял. Он знал, что Омер был там. Он понимал, что Кывылджим всё ещё болит её прошлое. Он не был глупцом. Но он продолжал быть её защитой.
Мурат протянул руку и аккуратно накрыл её дрожащие пальцы своей теплой ладонью.
— Чай? — коротко спросил он, предлагая поехать в их тихое место.
Кывылджим посмотрела на его руку, затем на его спокойное, мужественное лицо. Внутри неё поднялась волна жестокого чувства вины. Мурат спас её. Мурат рисковал жизнью ради неё в Бейкозе. Он окружил её такой заботой и безопасностью, о которой можно только мечтать. Он заслуживал чистой, искренней, стопроцентной любви. А она... она сидела рядом с ним, а в голове всё ещё звучал голос Омера.
Она не знала, как поступить с Муратом. Сказать ему правду — значит ранить этого гордого льва, оттолкнуть единственного человека, который держит её на плаву. Продолжать принимать его заботу, не отдавая сердце взамен — подло и эгоистично.
— Мурат... — тихо произнесла она, не убирая руки, но глядя в окно на огни моста. — Ты слишком хорош для этого мира. И для меня.
Мурат Карабей не спеша перевел взгляд на дорогу. Он слегка сжал её ладонь, давая понять, что слышит больше, чем она говорит.
— Я сам разберусь, для кого я хорош, Кывылджим, — так же тихо и весомо ответил он. — Я никуда не тороплюсь. Время есть.
Их разговор занял пару минут. Мурат снова избавил её от необходимости оправдываться или лгать. Он просто дал ей понять он готов ждать, пока её сердце переболеет. Но сможет ли Кывылджим когда-нибудь отпустить Омера, пока он так близко и так сильно страдает?
Зима в Стамбуле подходила к концу. Накануне весенних праздников телеканал Асиля и Асуде отмечал рекордные рейтинги шоу Кывылджим. Она была на пике своей профессиональной формы признанная, сильная, независимая женщина.
Но дома, когда засыпали Кемаль и Нур, она оставалась один на один со своей тишиной и запертой в глубине души любовью к Омеру, которого продолжала тотально игнорировать.
Мурат Карабей всё видел. Его проницательный, глубокий взгляд подмечал каждую мелочь то, как она вздрагивала, если по телевизору мельком показывали Министерство образования, то, как её пальцы замирали на телефоне, и то, как бережно, но отстранённо она принимала его собственную заботу. Он понял всё. Мурат знал, что её сердце до сих пор занято другим, пусть этот другой и заперт за железной дверью её гордости. А быть для женщины «лекарством» или «убежищем» Мурат Карабей не желал. Ему нужна была её душа, но насильно её было не взять.
Разговор в кофейне Нишанташи.
В один из вечеров Мурат сам пригласил её в ту самую тихую кофейню в Нишанташи, где когда-то началась их история. Народу не было. За окном шумел мягкий мартовский дождь.
Кывылджим сидела напротив него, кутаясь в кашемировый кардиган. Мурат, как всегда, выглядел безупречно — строгий темный костюм, тяжелые четки в руках. Он долго молчал, глядя на пламя свечи на столике, а затем перевёл на неё свой прямой, гранитный взгляд.
— Кывылджим, — негромко, но очень весомо начал он. — Ты сильная женщина. И я привык быть честным с теми, кого уважаю.
Кывылджим почувствовала, как внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия.
— Мурат? Что случилось?
Мурат отложил чётки и слегка наклонился вперед. Его суровое лицо оставалось спокойным, но в глазах застыла глубокая мужская мудрость:
— Нам не нужно продолжать этот путь. Я делаю шаг назад.
Кывылджим замерла, её дыхание перехватило. На секунду ей стало невыносимо стыдно и больно. Она поняла, что он всё прочитал.
— Мурат, прости меня... — искренне, со слезами на глазах тихо произнесла она, накрывая его руку своей ладонью. — Ты сделал для меня столько, сколько никто не делал. Ты спас мне жизнь. Ты самый достойный человек, которого я встречала, но я...
Мурат мягко, но уверенно перевернул руку и пожал её пальцы, прерывая её извинения. Ему не нужны были её оправдания.
— Не надо, Кывылджим. Тебе не за что просить прощения. Сердцу не прикажешь, я это знаю. Ты честна со мной в своих поступках, и этого достаточно. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной мне за Бейкоз или за что-то ещё.
Он откинулся на спинку кресла, и на его губах впервые появилась тёплая, едва заметная улыбка.
— Мы остаёмся друзьями. Настоящими. Если в этом городе тебе когда-нибудь понадобится стена, о которую можно опереться, или человек, который решит любую твою проблему без лишних вопросов — ты знаешь мой номер. Моя дверь для тебя открыта всегда.
Кывылджим смотрела на него, и пара слез всё-таки скатилась по её щекам — но это были слёзы огромного облегчения и бесконечного уважения. Разговор длился ровно две минуты. Мурат Карабей снова не потратил ни одного лишнего слова, но совершил самый благородный поступок в её жизни он подарил ей свободу, оставшись для неё самым дорогим, признанным и верным другом, которого невозможно потерять.
Прошёл год.
Кывылджим осталась одна, но эта одиночество больше не тяготило её. Это была осознанная свобода взрослой женщины. Её шоу гремело на всю страну, Кемаль и Нур росли в любви и заботе. Она по-прежнему хранила в сердце свою тайную, невозможную любовь к Омеру, продолжая держать с ним строгую, ледяную дистанцию ради его новой семьи и своего достоинства. Омер жил со своей тихой ревностью и болью, окончательно исправившись, став идеальным министром, но зная, что женщина его жизни для него недосягаема.
А каждые выходные у ворот дома Кывылджим останавливался всё тот же чёрный «Майбах». Из него не выходил Мурат Карабей — он уважал её уединение. Но его водитель неизменно передавал для Кемаля и Нур подарки, а для Кывылджим — лаконичную корзину с её любимым мятным шоколадом и свежими цветами. Без записок. Без намёков.
Просто знак того, что в этом огромном, бушующем Стамбуле у неё есть самый дорогой и монолитный друг, который всегда держит над ней свой невидимый щит. И Кывылджим, глядя в окно на уезжающую машину Мурата, улыбалась, чувствуя себя по-настоящему защищённой.