36.
Вернувшись из Бодрума, Кывылджим словно заново родилась. Она первым же делом забрала Кемаля и Нур из дома Уналов.
Омер выглядел измотанным, Хилал — подчеркнуто холодной, но Кывылджим это мало волновало. Она вернулась к работе на канале с новыми силами, и рейтинги её вечернего шоу взлетели до небес.
Через две недели Асиль и Асуде устроили закрытый гала-прием для инвесторов, ведущих медиа-лиц и крупных бизнесменов города.
Это был вечер без семейных посиделок и старшего поколения — только глянец, бизнес, дорогие костюмы и звон бокалов.
Кывылджим была королевой этого вечера. На ней было роскошное черное платье в пол с открытыми плечами, волосы уложены в безупречную голливудскую волну. Вокруг нее постоянно толпились коллеги и рекламодатели.
Омер пришел на прием вместе с Хилал. Строительная компания его отца выступала одним из спонсоров холдинга Асиля. Отец не смог приехать и Омер просто решил помочь ему в этом. Весь вечер Омер не мог оторвать глаз от бывшей жены. Хилал, заметив это, злилась, демонстративно держала его под руку и пыталась завязать разговор с женами других бизнесменов, но Омер был не с ними.
Его душила ярость. Он видел, как на Кывылджим смотрят другие мужчины. Он помнил, как она оставила ему детей, как легко улетела, как отшила его в офисе.
Когда Хилал отошла в дамскую комнату, Омер, улучив момент, когда Кывылджим осталась одна у фуршетной линии, быстрым шагом подошел к ней. В его руке был бокал с виски, взгляд — потемневший, нетрезвый от злости.
— Прекрасно выглядишь, Кывылджим, — процедил он вместо приветствия. — Вижу, Бодрум пошел тебе на пользу. Или, точнее сказать, компания в Бодруме?
Кывылджим спокойно повернулась к нему, не меняя вежливого выражения лица, чтобы не привлекать внимания коллег.
— Омер-бей, если вы пришли обсудить бизнес-контракт, обратитесь к Асилю. Мое рабочее время окончено.
— Твое рабочее время? — Омер горько и зло ухмыльнулся, сделав шаг ближе и заставляя ее отступить к колонне.
Кывылджим нахмурилась, в ее глазах блеснула опасная сталь:
— Следи за языком, Омер. Мы на публике.
Но Омера уже было не остановить. Уязвленное эго мужчины, которого заменили, требовало сделать ей больно, растоптать ее уверенность. Он наклонился к ее уху, но так, чтобы его голос слышали стоящие неподалеку коллеги-журналисты.
— Все знают, как ты получила это место, Кывылджим, — тихо, но отчетливо и ядовито произнес Омер. — Думаешь, Асиль взял тебя за ум? Или, может, твой новый покровитель, Мурат Карабей, замолвил словечко? Как удобно — сначала строить из себя святую, а потом прыгать из одной влиятельной постели в другую, поближе к деньгам моей новой родни. Ты просто стареющая, брошенная женщина, которая пытается уцепиться за последний шанс, торгуя лицом на телевидении.
Вокруг них на секунду повисла мертвая тишина. Несколько стоявших рядом редакторов и продюсеров резко замолчали, услышав эти грязные слова.
Кывылджим замерла. Оскорбление Омера ударило наотмашь. Ей показалось, что ей плеснули в лицо кислотой. Мужчина, которого она когда-то любила, отец ее Кемаля и Нур, только что публично, на глазах у всей ее новой рабочей среды, смешал ее имя с грязью и назвал содержанкой.
В ее горле встал комок, сердце бешено заколотило, а к глазам подступили горячие слезы унижения. Она изо всех сил сжала кулаки, чтобы не разреветься прямо здесь. Ей хотелось провалиться сквозь землю.
— Какое же ты ничтожество, Омер... — шепнула она побелевшими губами.
Омер, увидев ее боль, на секунду испугался того, что наговорил, но его гордость не позволила ему извиниться. Он лишь высокомерно вскинул подбородок.
И в этот момент над залом раздался тяжелый, ледяной и пугающе спокойный голос:
— Повтори, что ты сказал.
Омер вздрогнул и обернулся. Из толпы гостей, медленно расступавшейся в стороны, вышел Мурат Карабей.
Мурат стоял в двух шагах, и от его фигуры веяло такой осязаемой, первобытной угрозой. Вокруг них образовался вакуум — коллеги и инвесторы побросали бокалы, затаив дыхание. Все знали Карабей никогда не устраивал сцен, но если он вмешивался, для его оппонента это заканчивалось крахом.
Лицо Мурата было пугающе неподвижным. Только желваки на скулах ходили ходуном.
— Мурат? — Омер попытался вернуть себе уверенный вид, но голос предательски дрогнул. — Это наше личное дело с Кывылджим. Тебя это не касается.
Мурат не удостоил его ответом. Он перевёл свой тяжёлый, свинцовый взгляд на Кывылджим. Она стояла бледная, с высоко поднятой головой, но в её глазах стояли слёзы, которые она отчаянно пыталась не пролить на глазах у шепчущейся толпы. Видеть её — гордую, сильную Кывылджим — такой беззащитной и раненой из-за грязного языка этого человека... внутри Мурата что-то окончательно перевернулось.
Мурат сделал один широкий шаг, заслоняя Кывылджим своей массивной спиной от Омера и от всех любопытных глаз в зале. Для неё он снова мгновенно выстроил стену безопасности.
Затем он повернулся к Омеру. Разница в их возрасте, росте и, главное, внутреннем калибре сейчас казалась колоссальной. Омер на его фоне выглядел нашкодившим, истеричным мальчишкой.
— Послушай меня, Унал, — Мурат заговорил своим фирменным, очень тихим, почти шелестящим басом, но в этой тишине его услышал каждый присутствующий. — Ты сейчас оскорбил мать своих детей. И женщину, к которой я имею личный интерес.
Омер побледнел ещё сильнее. Гости вокруг тихо ахнули. Мурат Карабей публично, перед всем бизнес-сообществом Стамбула, заявил о своём интересе к Кывылджим.
— Мурат, она бывшая жена Омера, и она... — в этот момент к ним подбежала вернувшаяся Хилал, испуганно хватая брата за рукав.
Мурат даже не посмотрел на сестру. Он лишь слегка повёл плечом, сбрасывая её руку, и продолжал буравить взглядом Омера.
— Ещё одно грязное слово в её адрес, Омер, — так же тихо продолжил Мурат, и в его глазах блеснула настоящая, ледяная ярость, — строительный холдинг твоего отца лишится всех государственных тендеров к утру. Я сотру его имя с этого рынка. А сейчас — забирай мою сестру и проваливай отсюда. Твоё присутствие здесь оскорбляет хозяев вечера.
Омер стоял, тяжело дыша, его кулаки сжимались так, что побелели пальцы. Но он понимал Мурат не блефует. У Карабея хватит связей и денег, чтобы уничтожить бизнес отца за пару телефонных звонков. Самое страшное — Омер видел, что Мурат защищает Кывылджим не просто из вежливости. Он защищает своё.
Хилал, сгорая от стыда под взглядами коллег, со слезами на глазах потянула Омера к выходу:
— Омер, пойдём... Пожалуйста, пойдём отсюда!
Омер бросил последний, полный бессильной злобы и ревности взгляд на спину Мурата, из-за которой даже не было видно Кывылджим, круто развернулся и быстрым шагом направился к выходу из зала. Хилал почти бежала за ним.
Три минуты на свежем воздухе
Когда буря утихла и толпа начала осторожно возвращаться к своим разговорам, Мурат повернулся к Кывылджим. Она всё ещё слабо подрагивала от пережитого унижения, судорожно сжимая сумочку.
Мурат молча протянул ей руку. Без слов.
Кывылджим посмотрела на его широкую, надёжную ладонь, сглотнула подступившие слёзы и вложила свои пальцы в его руку. Мурат аккуратно, но крепко сжал её ладонь и повёл через боковой выход на просторную, скрытую от гостей террасу.
Там, под ночным небом Стамбула, дул прохладный ветер. Кывылджим подошла к перилам, сделала глубокий вдох и наконец позволила паре слёз скатиться по щекам. Ей было больно, но присутствие этого человека странным образом утихомиривало эту боль.
Мурат встал рядом. Он не лез к ней с расспросами, не успокаивал дежурными фразами вроде «он этого не стоит». Он просто снял своё тяжёлое пальто и молча накинул ей на открытые плечи. Пальто пахло табаком, кедром и уверенностью.
Они молчали около двух минут. Кывылджим укуталась в его пальто, чувствуя, как её постепенно отпускает.
— Спасибо, — тихо, сорвавшимся голосом сказала она, глядя на огни Босфора. — Ты не должен был этого делать. Теперь из-за меня у тебя будут проблемы с Хилал и Уналами.
Мурат повернул к ней голову. В темноте его глаза казались абсолютно чёрными. Он сделал затяжку, выпустил дым в сторону моря и негромко произнёс:
— Я же сказал. Мне плевать на Уналов.
Он подошёл чуть ближе, заглядывая ей прямо в лицо.
— Больше он тебя не тронет, Кывылджим. Я об этом позабочусь.
Разговор длился от силы три минуты. Мурат Карабей снова был немногословен, но этой ночью Кывылджим поняла Омер окончательно остался в прошлом, похороненный под лавиной собственной слабости. А рядом с ней теперь стоял мужчина, который ради её чести готов был перевернуть весь этот город.
На следующий день Стамбул накрыло тяжелым, серым туманом. Омер не спал всю ночь. Алкогольный туман рассеялся, оставив после себя удушающее, липкое чувство стыда и осознание катастрофы. Слова, которые он выплюнул в лицо Кывылджим, эхом набатили в его голове. Он вспомнил ее побелевшее лицо, полные боли и разочарования глаза, и внутри него все сжалось от отвращения к самому себе.
Он, Омер Унал, который всегда гордился своей интеллигентностью и манерами, опустился до базарной грязи. Он обидел женщину, которая подарила ему двоих детей, и сделал это публично.
Хилал с утра уехала к матери, заплаканная и оскорбленная поведением мужа и жесткостью брата, но Омеру было не до этого. Переступив через гордость, он поехал к телецентру. Он знал, что Кывылджим не примет его, но не мог дышать, не сказав этого.
Кывылджим вышла из здания канала после утренней летучки. На ней были темные очки, скрывающие следы бессонной ночи. Она шла к своей машине, когда дорогу ей преградил Омер.
Он выглядел ужасно помятый костюм, круги под глазами, растрепанные волосы. От вчерашнего надменного мужчины не осталось и следа.
— Кывылджим, — хрипло позвал он, делая шаг навстречу.
Кывылджим замерла, ее лицо мгновенно превратилось в ледяную маску. Она крепче сжала ключи в руке:
— Омер уйди с дороги. Я вызову охрану.
— Пожалуйста, выслушай, — в его голосе было столько искреннего отчаяния и боли, что она невольно остановилась.
Омер опустил голову, не в силах выдержать ее прямой, презирающий взгляд.
— Я не прошу меня понимать. И знаю, что простить такое нельзя. Я был пьян, уязвлен, я... я сходил с ума от ревности, Кывылджим. Но то, что я сказал — это ложь. Самая грязная, низкая ложь. Ты — потрясающая мать моих детей и самая достойная женщина, которую я знал. То, как я поступил вчера... мне нет оправдания. Я прошу прощения, Кывылджим. Пожалуйста, прости меня, если сможешь. Хотя бы ради Кемаля и Нур.
Омер стоял перед ней, буквально раздавленный собственной виной. Его плечи опустились. Он действительно раскаивался так сильно, как никогда в жизни.
Кывылджим смотрела на него пару секунд через темные стекла очков. Прошлое внутри нее больше не отзывалось острой болью — вчерашняя выходка Омера и жесткая защита Мурата словно выжгли в ней последние остатки прежних чувств к бывшему мужу. Осталась только ровная, холодная пустота.
— Омер, — тихо, но твердо сказала она. — Ты сделал мне больно. Очень. Но самое страшное для тебя — это то, что вчера ты растоптал не меня. Ты растоптал себя в моих глазах. Окончательно.
Она сделала шаг в сторону, обходя его.
— Я принимаю твои извинения ради детей. Но больше никогда не подходи ко мне с личными разговорами. Нас связывают только Кемаль и Нур.
Она села в машину, завела мотор и уехала, даже не взглянув в зеркало заднего вида, где Омер так и остался стоять на обочине — одинокий, потерянный мужчина, который сам разрушил свое счастье.
Через пять минут после того, как она выехала на шоссе, ее телефон коротко пискнул от входящего сообщения. Это был Мурат. Как всегда, лаконичный и знающий обо всем, что происходит в этом городе:
«Мой человек видел Унала у телецентра. Ты в порядке?»
Кывылджим улыбнулась, чувствуя, как с души окончательно спадает тяжелый груз. Она набрала короткий ответ:
«Да. Всё закончилось. Спасибо тебе».
Время — странная вещь. Оно не стирает шрамы, но делает их частью общего узора жизни.
После того позорного вечера Омер Унал изменился. Словно получив сильнейший удар током, он очнулся.
Алкоголь и пьяные истерики остались в прошлом. Он заставил себя собраться, выпрямил спину и вернул себе прежний лоск безупречного министра.
Омер стал ещё усерднее работать в холдинге, проводить каждые выходные с Кемалем и Нур, балуя их и пытаясь быть идеальным отцом.
С Хилал они продолжали жить под одной крышей в особняке Уналов. Омер относился к ней с подчёркнутым, холодным уважением — исполнял все обязанности мужа, дарил подарки, никогда не повышал голос. Но Хилал, будучи чуткой женщиной, видела его сердце мертво. Он делил с ней постель и дом, но его мысли были заперты в той комнате, куда ей никогда не было доступа. Омер жил со своей тихой, неутихающей болью.
Он научился искусно прятать её под безупречной улыбкой, но каждый раз, когда по телевизору шло вечернее шоу Кывылджим, он запирался в кабинете.
Он просто смотрел на неё — недосягаемую, красивую и свободную от него — и медленно сгорал от безмолвной, удушающей ревности. Это стало его личным, заслуженным адом.
А в жизни Кывылджим всё шло своим чередом, без спешки и резких движений.
Они с Муратом не бросались в омут с головой. Чувства Кывылджим не могли исцелиться за один день, и Мурат, обладая редкой мужской мудростью, никуда её не торопил.
Он не дарил огромных букетов, не устраивал громких признаний под окнами. Его ухаживания были такими же, как он сам — молчаливыми, весомыми и надёжными.
Конец осени выдался холодным. Кывылджим выходила из здания телецентра, кутаясь в тёплый шарф. На парковке, как и было обещано, её ждал знакомый чёрный «Майбах». Мурат стоял у пассажирской двери, неторопливо натягивая кожаные перчатки.
Кывылджим подошла, на её губах играла мягкая, спокойная улыбка — первая настоящая улыбка за долгие месяцы.
— Привет, — тихо сказала она.
— Привет, — Мурат окинул её своим фирменным, пронизывающим, но теперь согревающим взглядом.
Он открыл перед ней дверь машины.
— Устала?
— Немного. Эфир был сложным.
Они сели в салон, где приятно пахло дорогим деревом и теплом. Машина плавно тронулась, вливаясь в сияющий огнями вечерний Стамбул.
За первые десять минут поездки они не произнесли ни слова. Но эта тишина больше не была гнетущей или чужой.
Это была их общая, комфортная тишина, в которой Кывылджим наконец-то чувствовала себя в полной, абсолютной безопасности. Ей не нужно было защищаться, не нужно было быть железной леди.
Мурат, не отрывая взгляда от дороги, медленно опустил свою большую, тёплую ладонь на её руку, лежащую на сиденье. Его пальцы мягко, но уверенно переплелись с её пальцами.
Кывылджим замерла на секунду, посмотрела на их соединённые руки, а затем перевела взгляд на суровый, мужественный профиль Мурата.
Внутри неё, на месте выжженного пепла прежнего брака, медленно и бережно расцветало что-то новое. Монолитное. То, что уже никто не сможет сломать.
Мурат слегка сжал её ладонь, повернул голову и, посмотрев ей прямо в глаза, негромко произнёс:
— Мы со всем справимся, Кывылджим. Шаг за шагом.