21
Всё случилось в четверг утром. Тая, не выспавшаяся после ночного просмотра ужастиков с Колей, спускалась на кухню за кофе. На ней были носки с принтом «я не знаю, что будет завтра, но сегодня точно буду пить кофе», волосы собраны в небрежный пучок, глаза слипаются.
Она не заметила, что на второй сверху ступеньке валяется наушник Славы. Чёрный, маленький, идеально сливающийся с тёмным деревом.
Она наступила на него. Нога поехала вперёд. Тело — следом.
— Ах ты ж ёбаный в рот, мать твою, бляяяя!!! — громыхнуло на весь дом.
Крик был такой силы, что проснулись даже те, кто обычно спал до обеда. Коля вылетел из своей комнаты с пистолетом. Артём выбежал из душа с полотенцем на бёдрах. Давид, который пил кофе на кухне, выронил кружку.
Глеб, который был в гостиной с ноутбуком, подскочил и побежал к лестнице.
Виталина уже сидела на корточках рядом с Таей, которая лежала на спине, держась за правую ногу, и продолжала материться — сочно, разнообразно, с фантазией.
— Сука! Мать вашу! Лестница убийца! Я эту гребаную деревяшку на дрова пущу! Нога! Моя нога! Она не двигается! Твою мать, как больно-то!
— Тая, прекрати, — Виталина пыталась унять её, но Тая отбивалась.
— Не прекращу! Я сейчас умру от боли! И вы все будете плакать на моих похоронах! Особенно ты, Коля, ты мне два ведра соплей должен!
Коля убрал пистолет и присел рядом.
— Я тебе ничего не должен. Ты сама упала, я не толкал.
— Твой наушник! Чей это наушник? Твой! Я на него наступила!
Коля виновато посмотрел на ступеньку. Наушник действительно был его — Слава одолжил вчера и забыл вернуть.
— Блин, — сказал Коля. — Сори.
— Сори? Сори?! У меня нога сломана! Я инвалид! А ты говоришь «сори»!
— Не ори, — спокойно сказал Глеб, подходя ближе. — Дай посмотреть.
Тая убрала руки. Нога уже начала опухать, прямо на глазах. Глеб аккуратно потрогал, Тая взвыла.
— Ефим, — сказал Глеб, оборачиваясь. — Ты ближе всех к медицине. Смотри, что там.
Ефим, который до этого стоял в стороне, подошёл. Осторожно осмотрел ногу, пошевелил пальцы Таи, спросил, где болит. Тая отвечала сквозь зубы, но уже без мата.
— Перелом, скорее всего, — сказал Ефим. — Надо в травмпункт. Я отвезу.
— Только не больницу! — заорала Тая. — Ненавижу больницы! Там уколы!
— Уколы будут в любом случае, — сказал Ефим спокойно. — Без них никак.
Тая посмотрела на него. В глазах — ужас, смешанный с надеждой.
— Ты поедешь со мной?
— Поеду, — кивнул Ефим.
— И будешь держать меня за руку?
— Буду.
— И не дашь мне умереть от страха?
— Не дам.
Тая выдохнула, вытерла слёзы (да, она плакала, но сквозь мат).
— Ладно. Поехали.
Ефим подхватил её на руки — аккуратно, профессионально, как куклу. Тая обхватила его за шею и уткнулась носом в плечо.
— Ты сильный, — сказала она.
— Спортзал, — коротко ответил Ефим и понёс её к выходу.
Вся Династия смотрела им вслед.
— Они такие сладкие, — сказала Виталина, когда дверь закрылась.
— Сладкие? — Глеб поднял бровь. — У неё нога сломана.
— Нет, ты видел, как он её нёс? Аккуратно, бережно. И она обняла его за шею! — Виталина прижала руки к груди. — Это любовь.
— Это перелом, — возразил Глеб. — И медицинская помощь.
— Ты ничего не понимаешь, — отмахнулась Виталина. — Я чувствую. Между ними искра.
— Искра? — усмехнулся Глеб. — Она материлась так, что стены тряслись. Какая искра?
— Эмоции! Сильные эмоции! Это начало великой любви! — Виталина посмотрела на парней, которые всё ещё стояли в коридоре. — Вы тоже видели? Они же милые!
Коля пожал плечами. Артём ушёл досыхать. Давид вернулся на кухню доливать кофе.
Глеб вздохнул, взял Виталину за руку и повёл на кухню.
— Пойдём. Напою тебя чаем, пока ты не организовала свадьбу.
— А что, я не против, — сказала Виталина, улыбаясь. — Ефим и Тая — звучит.
— Звучит как катастрофа, — ответил Глеб, но в голосе не было злости.
В травмпункте Ефим сидел с Таей всё время, пока ей делали рентген, накладывали гипс и объясняли, как ухаживать. Тая сжала его руку так, что он потом не мог шевелить пальцами. Но не отпустил.
Когда они вернулись домой, Тая уже не материлась. Сидела на диване с загипсованной ногой, бледная, но спокойная.
— Ефим, принеси мне чай, — попросила она.
Он принёс.
— Ефим, подай мне плед.
Он подал.
— Ефим, я хочу есть.
Он пошёл готовить. Виталина смотрела на это из-за угла и тихо радовалась.
— Она его в рабство взяла, — заметил Глеб, подходя.
— Нет, — сказала Виталина. — Она его тестирует. Хочет понять, заботится он или нет.
— И как, заботится?
— Посмотри сам, — Виталина кивнула на кухню, где Ефим жарил Тае яичницу и одновременно грел чайник.
Глеб посмотрел, покачал головой.
— Он никогда ни для кого не готовил.
— Для неё готовит, — Виталина улыбнулась. — Потому что она особенная.
Глеб не нашёлся, что ответить. Только усмехнулся и ушёл в гостиную.
Через два дня Тая превратилась в домашнего тирана. Она не могла ходить, поэтому все должны были приносить ей всё. Ефим стал её личным помощником — по собственной воле. Он приносил еду, перекладывал подушки, читал ей вслух книжки, когда ей было скучно, и даже согласился покрасить её ногти на здоровой ноге.
— Это уже не смешно, — сказал Глеб, увидев Ефима с лаком для ногтей цвета «розовый фламинго».
— Очень смешно, — возразила Виталина. — И мило.
— Это мужчина Династии, — Глеб указал на Ефима. — Он может убить человека голыми руками.
— А теперь он красит ногти девушке, которая сломала ногу на его лестнице, — Виталина не сдерживала улыбку. — Жизнь прекрасна.
Глеб посмотрел на неё.
— Ты что, правда их шипперишь?
— Шипперю, — призналась Виталина. — И ты будешь со мной шипперить.
— Я не знаю такого слова.
— Будешь знать, — она взяла его за руку. — Смотри, какие они сладкие. Он ей подушку поправляет. А она ему улыбается. Видишь?
Глеб посмотрел. Ефим действительно поправлял подушку за спиной Таи, а она смотрела на него с такой благодарностью, что даже каменный тронулся бы.
— Вижу, — сказал Глеб.
— И что ты думаешь?
— Думаю, что я потерял лучшего технаря, — вздохнул Глеб. — Он теперь её на руках носит, а не двигатели чинит.
— Найдёшь нового, — отмахнулась Виталина. — А это — любовь. Её не купишь.
Глеб промолчал. Но вечером, когда Виталина уснула, он вышел на кухню, где Ефим мыл посуду после ужина.
— Ты это серьёзно? — спросил Глеб.
Ефим не обернулся.
— Не знаю, — ответил он. — Но когда она улыбается, мне хочется делать что-то хорошее. Это странно.
— Это называется чувства, — сказал Глеб. — Я тоже не сразу понял.
Ефим повернулся, вытер руки о полотенце.
— И что делать?
— Ничего, — пожал плечами Глеб. — Просто будь рядом. Дальше само пойдёт.
Ефим кивнул и вернулся к посуде.
Глеб вышел на крыльцо, закурил. В голове крутилась картина: Ефим с розовым лаком, Тая с переломом, Виталина, которая улыбается и называет их «сладкими».
— Сладкие, — повторил он тихо. — Тоже мне.
Но внутри, где-то глубоко, он понимал. Потому что сам смотрел на свою Виталину точно так же, как Ефим смотрел на Таю. Как будто она — единственный источник света в тёмной комнате.
— Ладно, — сказал он сам себе, затушил сигарету и пошёл в дом. — Пусть будут сладкими. Лишь бы не мешали работать.
Через неделю Тая уже вовсю командовала Ефимом. Он носил её на руках в сад, на веранду, в гостиную. Он готовил ей завтраки, обеды и ужины. Он даже выучил, как варить её любимый кофе — с корицей и пенкой, не меньше.
— Ефим, ты меня балуешь, — сказала Тая, когда он принёс ей завтрак в постель.
— Ничего, — ответил он. — Гипс снимут — перестану.
— Не перестанешь, — она улыбнулась. — Привыкнешь.
Ефим ничего не сказал, но Виталина, которая стояла в дверях, заметила, как он покраснел.
Она вышла в коридор, где её ждал Глеб.
— Они целуются? — шёпотом спросил Глеб.
— Нет ещё, — так же шёпотом ответила Виталина. — Но скоро. Я чувствую.
— Ты всё чувствуешь, — усмехнулся Глеб.
— В этом моя суперсила, — она взяла его за руку. — Пошли, а то подглядывать неудобно.
Они ушли в гостиную, оставив дверь в Таину комнату приоткрытой. Оттуда доносился тихий смех и звон ложек о тарелки.
— Сладкие, — сказала Виталина, устраиваясь на диване рядом с Глебом.
— Сладкие, — согласился он, обнимая её. — Но мы слаще.
— Спорим?
— Не буду, — он поцеловал её в макушку. — Я и так знаю, что выиграю.
Виталина уткнулась носом ему в плечо и улыбнулась. В доме пахло утром, кофе и чем-то ещё — тем, что не имело запаха, но чувствовалось. Любовью. Много любви. На всех. Даже на тех, кто её не ждал.