16
Две недели, которые отвели неизвестные, тянулись медленно, как мёд. Виталина считала дни. Она по-прежнему ездила на студию, снимала видео, улыбалась в камеру, но внутри сидел холодный комок, который не рассасывался. Парни усилили охрану — с ней всегда был кто-то из ребят. Артём, Слава, иногда Давид. Глеб сам отвозил её, когда мог.
Звонок не поступал.
Тишина была хуже угроз. Виталина просыпалась по ночам от любого шороха, вслушивалась в звуки за окном, в шаги по коридору. Глеб иногда заходил к ней перед сном — просто сесть на стул у стены, помолчать. Он не говорил ничего важного. Но она засыпала быстрее, когда знала, что он рядом.
На тринадцатый день тишина кончилась.
Виталина возвращалась со студии. Слава вёл машину, она сидела сзади, листала телефон, отвечала на комментарии. Они въехали в лес, до дома оставалось минут десять, когда на дорогу перед ними вылетел чёрный джип, перегородив путь.
Слава ударил по тормозам, выругался.
— Сиди тихо, — сказал он, доставая что-то из-под сиденья. Виталина не видела что, но догадывалась.
Из джипа вышли трое. В масках, с оружием. Слава выскочил из машины, крикнул что-то — она не разобрала. Потом был выстрел. Один. Короткий, сухой, похожий на тот, что она уже слышала.
Слава упал.
— Слава! — закричала Виталина, рванув дверь.
Её вытащили из машины. Грубо, больно, схватив за волосы и за руки. Она пыталась вырываться, кричать, но рот зажали ладонью — пахло табаком и чем-то кислым. Ей заломили руки за спину, накинули что-то на голову — мешок, плотный, не пропускающий свет.
Последнее, что она услышала перед тем, как потеряла сознание, — звук удаляющейся машины и хриплый голос над ухом: «Глебу привет».
Она очнулась в темноте. Голова гудела, во рту было сухо, руки заломлены за спину — стянуты чем-то жёстким, похожим на пластиковые стяжки. Мешок с головы сняли, но света почти не было — тусклая лампочка под потолком, грязные бетонные стены, запах плесени и сырости. Подвал. Или заброшенное здание.
Виталина попыталась позвать на помощь, но из горла вырвался только хрип. Рот заклеен скотчем.
Страх накатил волной — липкий, холодный, парализующий. Она дёрнулась, пытаясь освободить руки. Бесполезно. Стяжки врезались в запястья, обдирая кожу.
Где-то за стеной раздались шаги. Виталина замерла, вжалась спиной в холодную стену.
Дверь открылась. Вошёл мужчина — высокий, коренастый, с грубым лицом. Не в маске. Видимо, ему было нечего терять. Он посмотрел на неё, усмехнулся.
— Очнулась, красавица? — голос низкий, в нос. — А мы уж думали, ты до утра не дотянешь.
Она смотрела на него, расширенными от ужаса глазами, и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Скотч не давал говорить, но она мычала, пытаясь выдавить хоть слово.
— Цыц, — он подошёл ближе, наклонился, взял её за подбородок. Пальцы грубые, холодные. — Сиди тихо. Твой хозяин скоро приедет. Мы ему звонок сделали. Сказали, что если хочет увидеть свою девочку живой — пусть приезжает один. Без своих псов.
Виталина зажмурилась. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали так сильно, что стяжки гремели.
— Глеб тебя вытащит? — мужчина усмехнулся. — Думаешь, он ради какой-то танцовщицы рискнёт? Ты для него никто. Проходной двор.
Она не верила ему. Не могла верить. Вспомнила, как Глеб сидел на стуле у её кровати, как обнимал на кухне, как сказал: «Ты своя». Он придёт. Должен прийти.
Мужчина вышел, закрыл дверь. Виталина осталась одна. Считала секунды. Минуты. Часы. Не знала, сколько прошло — время потеряло смысл. Она вжималась в стену, слушала каждый звук за дверью, каждую тень, проползающую под щелью.
А потом раздался взрыв.
Не взрыв — громкий хлопок, треск, звук бьющегося стекла. Крики. Выстрелы. Много выстрелов — не один, не два, целая очередь. Виталина замерла, прижалась к стене, зажмурилась, вжав голову в плечи.
Топот. Шаги за дверью. Кто-то кричал — не разобрать, матом, громко. Потом тишина. На секунду. А потом дверь выбили с ноги — с грохотом, с треском, с облаком пыли.
На пороге стоял Глеб.
Весь в чёрном, с пистолетом в руке, со светлыми волосами, растрёпанными и мокрыми от пота. Он окинул комнату взглядом, нашёл её, замер на секунду.
— Виталина, — выдохнул он.
За его спиной кто-то ещё — она увидела Давида, Артёма, Макса. Все с оружием. Все в чёрном.
Она не могла говорить — скотч мешал. Только мычала, дёргалась, показывала на связанные руки.
Глеб шагнул к ней, но кто-то за его спиной крикнул:
— Глеб, сзади!
Он обернулся. Тот мужчина — коренастый, грубый — стоял в дверях, в руке — нож. Лицо перекошено, глаза бешеные.
— Никто не уйдёт, — прорычал он, делая шаг вперёд.
Виталина не успела закричать. Даже мычать не успела.
Глеб выстрелил.
Один раз. Коротко, сухо, прямо в грудь. Мужчина дёрнулся, выронил нож, осел на пол. Глаза стеклянные, дыхание прерывистое — и остановилось.
Виталина смотрела на это, не моргая. В ушах звенело. Она не чувствовала страха — только пустоту. Огромную, белую, глухую пустоту.
Глеб убрал пистолет, опустился перед ней на колени, разорвал скотч на её лице — резко, но аккуратно, чтобы не задеть кожу.
— Ты как? — спросил он хрипло. — Смотреть на меня можешь?
Она могла. Смотрела на него — на запёкшуюся кровь на скуле (не его, чужую), на тёмные круги под глазами, на этого человека, который только что убил кого-то на её глазах. Во второй раз.
Но сейчас она не чувствовала ужаса. Только одно — безумное, всепоглощающее облегчение.
— Глеб, — выдохнула она. — Ты пришёл.
И разревелась.
Не тихо, как раньше, не зажимаясь. В голос, навзрыд, сотрясаясь всем телом. Он разорвал стяжки на её руках — руки упали, белые, с красными полосами от пластика. Она бросилась к нему.
Он поймал её — поймал, прижал к себе, обхватил так крепко, что затрещали кости. Одной рукой — за плечи, другой — за затылок, прижимая её голову к своей груди. Она чувствовала, как бешено колотится его сердце. Не ледяное, не спокойное — живое, громкое, как набат.
— Тихо, тихо, — шептал он, гладя её по волосам. — Я здесь. Всё кончилось. Я здесь.
Она плакала в его футболку, вцепившись в неё мёртвой хваткой. Боялась отпустить. Боялась, что он исчезнет, как сон.
— Увези меня отсюда, — прошептала она. — Пожалуйста. Увези.
— Увезу, — он поцеловал её в макушку. Долгим, тёплым, почти невесомым поцелуем. — Сейчас. Держись за меня.
Она подняла голову, посмотрела на него. Мокрые дорожки слёз на щеках, размазанная тушь, красные глаза — и в них столько благодарности и боли, что Глеб на секунду замер.
— Спасибо, — прошептала она.
Он смотрел на неё. На её губы — искусанные, сухие, в капельке крови от сорванного скотча. На её щёки, мокрые от слёз. На эти глаза — серо-голубые, огромные, которые смотрели на него так, как никто никогда не смотрел.
И он поцеловал её.
Не в лоб, не в щёку — в губы. Коротко, почти невесомо, просто прижался своими губами к её. Чмокнул, как ребёнка. И отстранился.
Виталина замерла. Сердце остановилось, потом забилось с такой силой, что заложило уши.
— Пошли, — сказал Глеб, вставая и поднимая её на ноги. — Пора домой.
Она не могла говорить. Только кивнула. Он обнял её за плечи, повёл к выходу, заслоняя собой. В коридоре лежали тела — она не смотрела. Просто шла, смотря в его спину, и чувствовала тепло его руки на своём плече.
На улице темнело. Стояли машины — их и чужие. Давид открыл заднюю дверь чёрного джипа.
— Садись, — сказал Глеб.
Она села. Он — рядом. Джип сорвался с места, увозя их прочь от бетонных стен и запаха крови.
Всю дорогу Виталина молчала, смотрела в окно на мелькающие деревья. Глеб держал её за руку — молча, крепко. Не отпускал.
Только когда они въехали в знакомые ворота загородного дома, она повернулась к нему.
— Ты поцеловал меня, — сказала она тихо.
— Да, — ответил он, не отводя глаз.
— Почему?
Глеб сжал её руку сильнее.
— Потому что я чуть не потерял тебя сегодня, — сказал он. — И понял, что не переживу этого.
Виталина смотрела на него. На его зелёные глаза, на ссадины на скулах, на этого страшного, жестокого, опасного человека, который только что убил ради неё. Который обнимал её так, будто она — единственное, что у него есть.
Она не понимала. Хлопала глазами, как ребёнок, и не понимала. Но внутри, где-то глубоко, в том месте, которое оттаяло за последние недели, пульсировало одно-единственное чувство.
Она тоже не пережила бы, если бы потеряла его.
— Заходи в дом, — сказал Глеб, открывая дверь. — Отогреешься. Я скоро.
Она вышла из машины, пошла к крыльцу. На пороге обернулась. Глеб стоял, опершись на дверцу, смотрел на неё.
— Иди, — повторил он. — Я потом приду.
Виталина кивнула, зашла в дом. Поднялась в свою комнату, села на кровать, обхватила колени руками. Дрожь не проходила. Она сжимала пальцы, в которых ещё хранила тепло его руки.
И ждала.
Глеб пришёл через час. Из душа, в чистой футболке, но всё такой же уставший, с тенью на лице. Постучал, вошёл без разрешения. Сесть на стул у стены, как делал много раз.
— Не спишь? — спросил он.
— Жду тебя, — ответила она.
Он посмотрел на неё. Свет из коридора падал на её лицо, делая его почти прозрачным, хрупким.
— Тот человек, — сказала она. — В подвале. Он был тот, кто прислал письмо?
— Один из них, — кивнул Глеб. — Остальных мы нашли. Вопрос закрыт. Тебя больше не тронут.
— Ты убил его на моих глазах, — сказала она, и в голосе не было обвинения. Только констатация. — Это второй раз.
— И если понадобится, сделаю это снова, — ответил он. — Каждый раз, когда кто-то посмеет тронуть тебя.
Виталина долго молчала. Потом сползла с кровати, подошла к нему, села на пол рядом со стулом. Положила голову ему на колени, как котёнок.
— Не уходи сегодня, — попросила она. — Побудь со мной.
Глеб провёл рукой по её светлым волосам, спутанным, грязным после подвала.
— Останусь, — сказал он.
Он поднял её с пола, усадил на кровать, сам лёг рядом — поверх одеяла, не раздеваясь. Она уткнулась носом ему в плечо, чувствуя запах его геля для душа и чего-то ещё — своего, Глебового.
— Глеб, — шепнула она.
— М?
— Поцелуй меня ещё раз. Только не в макушку.
Он повернул голову, посмотрел на неё. В темноте спальни его зелёные глаза светились.
— Ты уверена? — спросил он.
— Нет, — честно ответила она. — Но поцелуй всё равно.
Он наклонился и поцеловал её. Медленно, нежно, совсем не так, как целует убийца. Так, как целуют то, что дороже жизни.
Виталина закрыла глаза и почувствовала, как внутри, наконец, оттаяло всё. До конца. До последнего кусочка льда, который держал её в плену все эти недели.
— Спасибо, — прошептала она в его губы.
— За что? — спросил он, не отстраняясь.
— Что нашёл. Что пришёл. Что не бросил.
Глеб обнял её крепче, укрыл одеялом, прижал к себе.
— Спи, — сказал он. — Завтра будет новый день.
Она закрыла глаза и уснула. Впервые за очень долгое время — без страха, без кошмаров, в его объятиях, чувствуя, как мерно бьётся его сердце под её щекой.
А Глеб не спал. Смотрел в потолок и держал её, как самую ценную вещь в мире. И знал, что теперь никому и никогда не позволит её отнять. Даже если для этого придётся стрелять снова и снова.