17
Проснулась Виталина от того, что её кто-то гладил по волосам. Ладонь была тёплой, тяжёлой, двигалась медленно — от макушки к затылку, от затылка к плечу. Она не открывала глаза. Хотела продлить этот момент, когда реальность ещё не вмешалась со всеми своими вопросами.
Но реальность уже была здесь. В виде Глеба, который лежал рядом поверх одеяла, смотрел в потолок и машинально перебирал её светлые пряди.
— Ты не спишь? — спросила она тихо, не поднимая головы.
— Не сплю, — ответил он. — Я вообще почти не сплю.
Она приоткрыла один глаз. Утро только начиналось — за окном было серо, где-то вдалеке кричали птицы. Глеб выглядел так, будто не смыкал глаз всю ночь. Но лицо было спокойным. Не холодным — спокойным. Как у человека, который принял какое-то важное решение.
— Ты всю ночь на меня смотрел? — спросила она, приподнимаясь на локте.
— Не всю, — он усмехнулся. — Часть.
Виталина почувствовала, как щёки заливаются краской. Она отвела взгляд, поправила сползшую футболку. Вчера она заснула в том, в чём была, — грязной, после подвала, после всего. И только сейчас осознала, как выглядит. Волосы спутаны, под глазами круги, на запястьях — красные полосы от стяжек.
— Я страшная, — прошептала она, прикрывая лицо рукой.
— Нет, — ответил Глеб. — Ты красивая. Всегда.
Она замерла. Посмотрела на него сквозь пальцы. Он говорил серьёзно. Без усмешки, без подкола. Просто сказал — как факт.
— Ты странный, — сказала она.
— Ты уже говорила.
— Я повторю.
Глеб сел на кровати, потянулся — хрустнули позвонки. Встал, подошёл к окну, задернул шторы до конца. Комната погрузилась в полумрак.
— Отдыхай сегодня, — сказал он. — Никуда не поедешь. Студию отменим.
— Но у меня занятия...
— Студию отменим, — повторил он твёрже. — Ты вчера пережила такое, от чего люди годами в себя приходят. А ты на утро уже на тренировку собралась. Нет. Отдыхай.
Виталина хотела возразить, но не стала. Потому что он был прав. Тело ныло, руки дрожали, в голове — туман. Она кивнула.
— Ладно, — сказала она. — Но тогда я буду лежать и смотреть Тикток. Весь день. И ты не пожалуйся, что у меня телефон в руках.
— Пожалуюсь, — он подошёл к двери, обернулся. — Но переживу.
Он вышел. Виталина рухнула на подушку, уткнулась лицом в её прохладную ткань и улыбнулась. Улыбнулась в пустоту, потому что внутри было тепло. После всего — тепло.
Следующие дни прошли как в тумане. Виталина действительно почти не выходила из комнаты — смотрела видео, отвечала на комментарии, монтировала старые записи. Парни заходили проведать — Артём приносил чай, Слава (уже здоровый, с перевязанным плечом — пуля задела, но кости не повредила) притащил ей новый плед, Давид просто сидел молча, читал свою книгу, чтобы не оставлять одну.
Глеб заходил чаще всех.
Он не говорил ничего важного. Просто заходил, садился на стул у стены, листал телефон. Иногда она засыпала под его присутствие — и просыпалась, а он уже ушёл, оставив на тумбочке кружку с остывшим чаем.
На четвёртый день она спустилась вниз сама. Первый раз после того, что случилось. Парни сидели в гостиной — Давид, Коля, Ефим, Слава. Артём стоял у окна. Все обернулись, когда она вошла.
— Живая, — сказал Коля. — А мы уж думали, ты там замуровалась.
— Отдыхала, — ответила Виталина, проходя к дивану. Села рядом со Славой, осторожно коснулась его перевязанного плеча. — Как ты?
— Нормально, — он отмахнулся. — Царапина. А тебя как? Глеб сказал, ты там в подвале...
— Не надо, — перебила она тихо. — Не сейчас.
Слава понял. Кивнул, потрепал её по плечу здоровой рукой.
— Ладно. Ты молодец, что вышла.
Виталина улыбнулась — слабо, но искренне.
Глеб вошёл через минуту. С порога увидел её на диване, замер на секунду. Потом подошёл, сел рядом — близко, почти вплотную. Не обнял, не взял за руку. Просто сел. Парни переглянулись, но никто ничего не сказал.
— Как спалось? — спросил он.
— Нормально, — ответила она. — А тебе?
— Я не спал.
— Почему?
Он посмотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она раньше не видела. Усталость. Не физическая — та, которая внутри.
— Боялся, что ты исчезнешь, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Что открою дверь, а тебя нет. Или ты снова там. В том подвале.
Виталина взяла его руку. Просто взяла и положила себе на колени, переплела пальцы.
— Я здесь, — сказала она. — Никуда не делась.
Глеб сжал её пальцы в ответ. Сильнее, чем надо. Почти до боли. Но она не отдёрнула.
— Давайте смотреть кино, — сказал вдруг Коля, нарушая напряжение. — Вита, ты чего хочешь? Комедию? Ужастик?
— Не ужастик, — быстро сказала она. — Я нагляделась.
— Тогда что-нибудь глупое, — предложил Слава. — Чтобы смеяться и не думать.
Включили какую-то старую комедию. Виталина не смотрела — она сидела, положив голову на плечо Глебу, и чувствовала, как он гладит её по руке большим пальцем. Парни смеялись в нужных местах, кидали попкорн друг в друга, спорили, кто красивее из актрис.
Виталина закрыла глаза и подумала: «Вот оно. Моё странное, неправильное, чудовищное счастье. В этом доме. С этими людьми. С ним.
Через неделю она вернулась на студию. Артём отвёз, как обычно, остался ждать в машине. Занятия прошли нормально — девочки не заметили, что с ней что-то не так. Только одна, самая маленькая, шестилетняя Алиса (одно имя заставило сердце сжаться), спросила: «Виталина, у тебя что-то болит? У тебя глаза грустные».
— Нет, солнышко, — улыбнулась Виталина. — Просто устала немного.
После занятий она не ушла сразу. Осталась в зале, включила музыку — тихую, спокойную. И танцевала. Не для блога, не для кого-то. Для себя. Движения были медленными, почти сонными. Она плыла по залу, как по воде, чувствуя, как уходит напряжение из мышц, как отпускает голова.
В зеркале отражалась девушка в чёрном топе и серых леггинсах, со светлыми волосами, распущенными по плечам. Уже не та испуганная мышь. В её глазах появилось что-то новое. Спокойствие. Уверенность.
— Ты справилась, — сказала она своему отражению. — Снова.
Она улыбнулась и выключила музыку.
Дома её ждал сюрприз. Виталина зашла в прихожую, скинула кроссовки — и услышала шёпот на кухне. Подкралась, заглянула. Слава и Коля что-то сосредоточенно месили в миске, вокруг них — горы продуктов. Давид руководил процессом с видом уставшего отца. Артём снимал на телефон.
— Вы готовите? — спросила она, входя.
— Ужин! — радостно объявил Слава. — Решили, что хватит тебе одной надрываться. Мы тоже можем.
— Это тесто? — она заглянула в миску.
— Пельмени, — гордо сказал Коля. — Самолепные. Ну, типа.
Тесто было липким и явно требовало больше муки. Начинка напоминала фарш неизвестного происхождения. Виталина смотрела на это кулинарное безумие и чувствовала, как внутри поднимается смех. Не тихий, не сдержанный — настоящий, громкий, от души.
— Вы не умеете готовить, — сказала она, вытирая слёзы. — Вообще совсем.
— А ты нас научи! — предложил Слава. — Устроим кулинарную битву. Кто слепит больше пельменей.
Виталина закатала рукава, надела фартук, встала к столу.
— Смотрите и учитесь, — сказала она.
Они лепили пельмени почти два часа. Виталина показывала, как раскатывать тесто, как класть начинку, как защипывать края. У Славы получались пельмени-кальмары, у Коли — пельмени-конверты, у Давида — почти правильные. Артём просто снимал и молча улыбался.
Глеб пришёл на запах. Стоял в дверях, смотрел на эту картину — на Виталину в муке, с раскрасневшимся лицом, с улыбкой, которую он раньше не видел. Настоящей. Счастливой.
— Присоединяйся, — позвала она, заметив его.
— Я не умею, — ответил он.
— Научу.
Он помялся секунду, потом подошёл к столу, встал рядом. Виталина протянула ему кусочек теста, положила на ладонь, накрыла своей рукой.
— Вот так, — сказала она, водя его пальцами. — Круговыми движениями. Не сильно дави. Нежно.
Глеб смотрел на их руки, перепачканные мукой, и молчал. Парни замерли, наблюдая. Артём перестал снимать.
— Получается? — спросила Виталина, поднимая глаза.
Он смотрел на неё. В зелёных глазах — что-то тёплое, почти нежное.
— Получается, — ответил он.
Она отпустила его руку, отошла на шаг, смутившись. Глеб слепил свой первый пельмень — кривой, толстый, нелепый. Но Виталина сказала: «Красивый». И он почему-то поверил.
Пельмени варили в двух больших кастрюлях. Ели всей Династией за длинным столом — громко, с прихлёбыванием бульона, с хрустом хлеба. Коля рассказывал историю, как они однажды пытались приготовить уху из карася, а рыба оказалась живучей и прыгала по всей кухне. Слава подливал масла, показывал шрамы на руках. Давид смеялся — редкостное зрелище.
Виталина сидела между Артёмом и Глебом, ела свои кривые пельмени и чувствовала себя... своей. Не гостьей, не пленницей, не должницей. Своей.
После ужина она мыла посуду. Подошёл Глеб, встал рядом, взял полотенце.
— Давай помогу, — сказал он.
— Ты и посуду моешь? — удивилась она.
— Я много чего делаю, — ответил он, принимая из её рук мокрую тарелку. — Не только то, что ты видишь.
Она молчала, вытирая руки о фартук. Он вытирал тарелки и складывал их в стопку. Молчали. Но молчание было не тяжёлым — своим, домашним.
— Глеб, — позвала она.
— М?
— Тот день. В подвале. Ты сказал, что не переживёшь, если потеряешь меня.
— Сказал.
— Это правда?
Он поставил тарелку, повернулся к ней.
— Виталина, — сказал он, беря её за подбородок, приподнимая её лицо. — Я убивал много раз. Но когда я увидел пустую машину на дороге и кровь Славы на асфальте... я впервые в жизни испугался. По-настоящему. Не за себя. За тебя.
Она смотрела в его зелёные глаза, не дыша.
— Ты для меня теперь — всё, — сказал он тихо. — И я не знаю, как с этим жить. Потому что раньше у меня не было слабых мест. Теперь есть. Ты.
Виталина выдохнула. Медленно, шумно, как будто несла тяжесть и наконец сбросила.
— Ты тоже для меня, — прошептала она. — Всё. Хотя я должна тебя ненавидеть. Но не могу.
Глеб наклонился и поцеловал её. Не в лоб, не в макушку. В губы. Долго, медленно, так, что у неё закружилась голова. Она ухватилась за его футболку, привстала на цыпочки, отвечая.
На кухне зазвенела разбитая кружка. Они оторвались друг от друга.
В дверях стоял Коля с открытым ртом. На полу — осколки.
— Я... я не хотел, — сказал он. — Я просто воды пришёл. А вы...
— Выйди, — сказал Глеб.
— Выхожу, выхожу! — Коля вылетел за дверь, на ходу крикнув: — Никому не скажу! Честно!
Виталина уткнулась лицом в грудь Глеба, спрятала горящие щёки.
— Теперь все узнают, — прошептала она.
— Пусть, — ответил он, обнимая её. — Мне не стыдно.
Она подняла голову, посмотрела на него.
— Ты мой, — сказала она вдруг. Не спросила — сказала.
Глеб смотрел на неё секунду. Потом усмехнулся — той самой усмешкой, краем губ, которую она уже знала.
— Твоя правда, — сказал он. — Твой.
И поцеловал её снова.
Где-то в коридоре топали ноги, кто-то шептался, Коля отбивал поклоны перед невидимой камерой. А Виталина стояла в объятиях убийцы и чувствовала себя так, будто наконец-то вернулась домой. Туда, где её никто не бросит. Где её любят. Даже такой неправильной, странной любовью, которую нельзя показать маме и о которой нельзя рассказать в блоге.
Но это была любовь. Самая настоящая. И она не хотела никакой другой.