14
Виталина проснулась от того, что кто-то возился на кухне. Гремели кастрюли, хлопала дверца холодильника, кто-то выругался негромко, но смачно. Она села на кровати, посмотрела на часы — половина десятого. Проспала. Обычно она вставала раньше.
Спустилась вниз, всё ещё сонная, в той же футболке и леггинсах, волосы спутаны, глаза слипаются.
На кухне царил хаос.
Давид пытался жарить яичницу, но она прилипла к сковороде. Коля резал хлеб и смотрел в телефон. Слава заваривал кофе в турке и проливал воду мимо. Артём стоял у окна с кружкой и делал вид, что его это всё не касается.
— Что тут происходит? — спросила Виталина, появляясь в дверях.
— Завтрак, — буркнул Коля, не поднимая головы.
— Это похоже на последствия бомбёжки, — заметила она, подходя к плите. — Давид, дай сюда.
Она мягко отодвинула его, соскребла пригоревшую яичницу, выбросила, взяла чистую сковороду. Поставила на огонь, бросила кусочек масла. Разбила яйца — аккуратно, чтобы желтки не растеклись. Посолила, поперчила. Накрыла крышкой.
— Научи меня, — сказал Давид, глядя на её руки.
— Просто не отвлекайся, — ответила она, выключая огонь. — Всё.
— Ты сегодня колдунья какая-то, — заметил Слава. — Выспалась, что ли?
— Нормально выспалась, — Виталина пожала плечами.
Она не сказала, что ей снился Глеб. Не сон — обрывки. Его руки, его голос, кровь на лице. Она проснулась с чувством, что что-то изменилось. Внутри — сдвинулось. Как будто ледяная глыба, которая давила на грудь все эти недели, дала трещину.
— А где Глеб? — спросила она, стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно.
— Спит, — ответил Артём. — Поздно вернулся. Ты же знаешь.
Виталина кивнула. Никто не упомянул, что она обрабатывала ему раны. Никто не спросил. Может, не знали. Может, знали, но молчали.
Она разложила яичницу по тарелкам, поставила на стол. Парни набросились на еду, как будто не ели неделю. Виталина села с краю, пила чай и смотрела в окно.
— Вита, — позвал Слава с набитым ртом. — Ты чизкейк вчера пекла? Я нашёл в холодильнике кусок.
— Пекла, — она улыбнулась. — Вкусно?
— Офигенно. Давид не дал мне всё съесть, сказал, что ты, наверное, Глебу оставила. Кстати, ты ему оставила?
Виталина покраснела. Сразу, мгновенно, от шеи до корней волос.
— Я всем оставила, — сказала она, отводя взгляд. — Там большой был.
— Ага, — Коля поднял бровь. — Только почему-то на тарелке подписанный кусок лежал. С буквой «Г».
— Это значит «голодным», — нашлась Виталина. — Вы все голодные.
Парни засмеялись. Артём посмотрел на неё с лёгкой усмешкой, но ничего не сказал. Давид покачал головой и уткнулся в тарелку.
Виталина выдохнула. Она научилась врать. Не хорошо, но научилась.
Глеб спустился около полудня. Всё в том же чёрном, но с новым пятном на футболке — зелёнкой, которая проступила через ткань. Бровь заклеена, на скуле — синяк, который за ночь расцвёл фиолетовым.
Он вошёл на кухню, где Виталина мыла посуду. Парни уже разошлись — у каждого были свои дела. Глеб сел за стол, положил перед собой телефон.
— Привет, — сказала она, не оборачиваясь.
— Привет, — ответил он.
Молчание. Не неловкое. Такое, в котором можно просто быть рядом и ничего не говорить.
— Я чизкейк оставила тебе, — сказала она, поворачиваясь. — В холодильнике. На нижней полке.
— Видел, — он кивнул. — Спасибо.
— Ты попробовал?
— Да. Вкусно.
Она улыбнулась — шире, чем планировала. Отвернулась обратно к раковине, чтобы он не видел её лица.
— Виталина, — позвал он.
Она обернулась.
— Иди сюда.
Она вытерла руки о полотенце, подошла. Остановилась в шаге от него. Он сидел, смотрел снизу вверх.
— Сядь, — он кивнул на стул напротив.
Она села. Положила руки на стол. Он смотрел на неё. Изучающе, но без того холода, к которому она привыкла. Как будто видел впервые.
— Ты вчера не испугалась, — сказал он. — Крови. Раны обрабатывала. Почему?
— Я же сказала. У меня сестра...
— Не поэтому, — перебил он. — Ты могла уйти. Позвать кого-то. Не стала. Ты взяла аптечку и пришла. Почему?
Виталина опустила глаза. Смотрела на свои пальцы, сцепленные в замок.
— Потому что ты был один, — сказала она тихо. — Весь в крови. Сидел на кухне, как... как обычный человек, которому нужна помощь. Я не могла уйти.
— Я не обычный человек, — напомнил он.
— Знаю, — она подняла глаза. — Но в тот момент ты был просто... Глеб. Который истекал кровью на моём столе.
Он молчал. Откинулся на спинку стула, провёл рукой по волосам.
— Ты странная, — повторил он то, что уже говорил вчера.
— Ты тоже, — ответила она. — Очень.
Глеб усмехнулся. Настоящей усмешкой, не той, краем губ, а почти открытой.
— Ладно, — сказал он. — Иди. Я поем.
— Ты сам-то как? — спросила она, вставая. — Голова не болит? Раны не зудят?
— Жить буду, — ответил он. — Спасибо, доктор.
Виталина улыбнулась и вышла из кухни. Поднимаясь к себе, поймала себя на том, что улыбается без причины. Просто так. Просто потому что он сказал «спасибо, доктор».
Следующие дни прошли в странном ритме. Виталина перестала прятаться от Глеба. Не то чтобы она раньше пряталась специально — просто старалась не попадаться на глаза. Теперь она могла зайти на кухню, когда он там сидел. Могла сесть рядом. Могла спросить: «Ты будешь есть?»
Он отвечал. Коротко, иногда односложно, но отвечал. Не отмалчивался. И это было прогрессом.
Однажды вечером она сидела в гостиной с телефоном, смотрела очередной туториал по макияжу. Глеб вошёл, лёг на диван — не рядом, на другой конец — положил голову на подлокотник, закрыл глаза.
— Ты чего тут? — спросила она, не выключая видео.
— Отдыхаю, — ответил он. — Дай посмотреть.
— Это макияж, — она повернула к нему экран. — Тебе неинтересно.
— Включи что-нибудь другое.
— Не хочу.
Глеб открыл один глаз, посмотрел на неё. Она смотрела в ответ. Не отводила взгляд. Не боялась.
— Ты перестала бояться, — сказал он.
— Не перестала, — покачала она головой. — Просто привыкла.
— Это одно и то же.
— Нет. Бояться и привыкать — разное. Я всё ещё боюсь, когда ты злишься. Боюсь, когда ты молчишь и смотришь так, будто я что-то сделала не так. Но я не убегаю. Это другое.
Глеб закрыл глаза. Полежал молча.
— Ты философ, — сказал он.
— А ты бандит с бровью, заклеенной пластырем с единорогом, — ответила она.
Он открыл глаза, приподнял голову, посмотрел на своё отражение в чёрном экране телевизора. На брови действительно был пластырь — она взяла тот, который был под рукой, а под рукой оказался пластырь с единорогом. Розовый, с радугой и маленьким единорогом.
— Сними это, — сказал он.
— Не сниму, — она улыбнулась. — Нужно, чтобы заживало.
— Виталина.
— Что Виталина? Я твой доктор. И пластырь остаётся.
Он смотрел на неё. В зелёных глазах мелькнуло что-то — не злость, не раздражение. Что-то другое. Она не умела это называть. Просто смотрела в ответ и хлопала ресницами.
— Ты издеваешься надо мной? — спросил он.
— Нет, — она покачала головой. — Я забочусь о тебе. Это разные вещи.
Глеб отвернулся к стене. Но пластырь не снял.
В пятницу вечером Виталина монтировала новое видео для блога — весёлые моменты из жизни, смешные кадры, быстрая нарезка. Она уже почти закончила, когда в дверь постучали. Не в её комнату — в дверь дома. Кто-то приехал.
Она выглянула в окно. Незнакомая машина, чёрная, тонированная. Высокий мужчина в кожанке разговаривал с Давидом на крыльце. Жестикулировал. Голосов не было слышно, но по позам чувствовалось напряжение.
Виталина отошла от окна.
Через час спустилась вниз. Глеб сидел в гостиной с Давидом, оба хмурые. Пили кофе, молчали. Увидели её — замолчали совсем.
— Что-то случилось? — спросила она.
— Ничего, — ответил Глеб. — Не бери в голову.
Она не поверила, но не стала спрашивать. Прошла на кухню, налила себе чай. Потом вернулась в гостиную, села в кресло, поджала ноги.
— Не ври мне, — сказала она тихо. — Я вижу, что случилось.
Глеб посмотрел на Давида. Тот встал, вышел, закрыв за собой дверь.
— Это не твои проблемы, — сказал Глеб.
— Я живу в этом доме, — ответила она. — Я ем с вами за одним столом. Я готовлю вам сэндвичи и чизкейки. Если у тебя проблемы — это мои проблемы.
— Ты не понимаешь, о чём говоришь.
— Тогда объясни, — она поставила кружку на стол. Смотрела на него в упор. Не дрожала. Не прятала глаза. — Я уже не та дура, которая плакала в первый день. Я видела кровь. Я видела, как ты приходишь разбитый. Я не ребёнок, Глеб.
Он смотрел на неё долго. Очень долго. Потом выдохнул — тяжело, как будто сбрасывал груз.
— Люди, которым должна была Алиса, — сказал он. — Они не забыли. Они узнали, что ты живёшь здесь. Под моей защитой. И им это не нравится.
Внутри у Виталины всё оборвалось. Холодная волна прошла от макушки до пяток.
— Что они хотят?
— Поговорить, — Глеб усмехнулся — горько, без веселья. — Сначала поговорить. Потом, возможно, предложить сделку. Ты — им, они — тебе жизнь.
— И что ты ответил?
— Что ты не продаёшься, — он посмотрел ей в глаза. — И что если они тронут тебя — я лично приеду. И разговор будет короткий.
Виталина сидела, сжимая кружку. Пальцы побелели.
— Ты защищаешь меня, — сказала она. — Почему?
— Я уже отвечал на этот вопрос.
— Отвечай ещё раз. Я хочу понять.
Глеб поднялся с дивана, подошёл к окну, встал спиной. За стеклом темнел лес, где-то вдалеке горел одинокий фонарь.
— Потому что без тебя в этом доме станет тихо, — сказал он. — А я ненавижу тишину.
Виталина смотрела на его спину, на светлые волосы, на розовый пластырь с единорогом, который она наклеила ему на бровь.
— Я не уйду, — сказала она. — Даже если ты прогонишь.
Он обернулся.
— Это глупо.
— Знаю, — она улыбнулась — слабо, но искренне. — Но ты же знаешь, я странная.
Глеб смотрел на неё. И вдруг — впервые за всё время — улыбнулся в ответ. Не усмехнулся, не ухмыльнулся. Улыбнулся. Настоящей, короткой, почти неуловимой улыбкой.
— Ладно, — сказал он. — Оставайся.
Она кивнула, взяла кружку и вышла из гостиной. Поднимаясь по лестнице, чувствовала, как колотится сердце. Но это был не страх. Это было что-то другое. Что-то, чему она наконец решила не сопротивляться.
У себя в комнате она села на кровать и долго смотрела в потолок.
— Что же ты делаешь со мной, Глеб Голубин, — прошептала она в пустоту.
Ответа не было. Только тишина. И стук её собственного сердца, который гулко отдавался в груди.