13
Виталина лежала на кровати, укрывшись пледом, и листала Тикток. На часах было около часа ночи, в доме давно стихли все звуки. Парни разошлись по комнатам, Глеб уехал ещё вечером по делам и не возвращался. Она осталась одна, если не считать Макса, который дремал в гостиной у включённого телевизора.
Она смотрела видео за видео — смешные котики, танцевальные челленджи, какие-то странные лайфхаки. Потом алгоритм выдал ей рецепт. Нью-йоркский чизкейк. Крупным планом — нежная кремовая текстура, ровные края, ягодный топпинг, стекающий по бокам.
Виталина села на кровати.
У неё не было формы для чизкейка. Не было сливочного сыра в нужном количестве. Не было вообще ничего для выпечки в этом доме — парни питались доставкой и тем, что она иногда готовила. Но почему-то именно сейчас, в час ночи, ей отчаянно захотелось испечь этот чизкейк.
Может быть, потому что в последние дни она чувствовала себя почти нормально. Не хорошо — нормально. И это «нормально» хотелось закрепить чем-то тёплым, домашним, пахнущим ванилью и выпечкой.
Она спустилась на кухню. Макс спал в гостиной, вытянувшись на диване, тихо посапывал. Виталина прошла мимо на цыпочках.
На кухне она включила свет — не верхний, а подсветку над столешницей, мягкую, жёлтую. Открыла холодильник. Сливочного сыра не было, но был творожный — тот самый, который она использовала для сэндвичей. Печенья для основы не было, но были пачки овсяного печенья, которые Коля притащил откуда-то и забыл. Сливок не было — жирное молоко подойдёт. Масло было.
— Будет экспериментальный чизкейк, — прошептала она, доставая ингредиенты.
Она работала тихо, почти бесшумно. Крошила печенье в пакете скалкой — аккуратно, чтобы не греметь. Топила масло в маленькой кастрюльке. Смешивала. Утрамбовывала основу в разъёмную форму, которую нашла в самом дальнем шкафу — чью-то забытую, запылившуюся.
Потом занялась начинкой. Творожный сыр, сахар, яйца, ванильный экстракт, молоко. Она взбивала миксером на маленькой скорости, чтобы не шуметь, и тихо напевала себе под нос. Что-то старое, забытое, из детства.
Кухня наполнилась запахами ванили и выпечки. Виталина улыбалась, заливая начинку в форму, ставила чизкейк в разогретую духовку, вытирала руки о фартук — свой, клетчатый, который привезла из дома и почти не использовала.
Она как раз убирала посуду, когда услышала звук подъезжающей машины.
Двигатель заглох. Хлопнула дверца. Шаги на крыльце — тяжёлые, не такие, как обычно. Виталина замерла с губкой в руке. Макс в гостиной не проснулся — или сделал вид.
Дверь открылась.
Глеб вошёл в прихожую, и Виталина сразу поняла: что-то не так. Он двигался медленнее обычного, держался за косяк, когда снимал кроссовки. Свет из кухни падал на его лицо, и она увидела — кровь.
Кровь на скуле, рассеченная бровь, губа разбита. На костяшках пальцев — ссадины. На чёрной футболке — тёмные пятна, которые могли быть и тенью, а могли быть кровью. Не его или чужой — она не знала.
Виталина выронила губку.
— Глеб? — голос у неё дрогнул.
Он поднял голову, посмотрел на неё. Зелёные глаза были мутными, уставшими.
— Не спишь? — спросил он хрипло.
— Что случилось? — она уже шла к нему, забыв про страх, забыв про всё. Руки потянулись сами.
— Ничего. Работа, — он прошёл на кухню, сел на стул, положил руки на стол. Кровь с рассечённой брови капала на столешницу — кап, кап, кап.
Виталина стояла рядом, смотрела на него. Сердце колотилось где-то в горле. Он был весь в крови. Не в своей или в чужой — не важно. Он был живой, но выглядел как... как после боя. Который, возможно, выиграл, но ценой.
— Сиди, — сказала она твёрже, чем чувствовала. — Не двигайся.
Она метнулась в ванную, схватила аптечку — бинты, вата, перекись, зелёнка, пластыри. Руки дрожали, но она заставляла себя не паниковать. Вернулась на кухню, поставила всё на стол.
Глеб смотрел на неё. В глазах — удивление. Наверное, не ожидал, что она будет его обрабатывать. Или ожидал, но не так быстро.
— Наклони голову, — сказала Виталина, беря вату и перекись.
Он послушался. Наклонил голову, подставляя рассечённую бровь. Она осторожно промокнула рану, убирая запёкшуюся кровь. Глеб поморщился, но не отстранился.
— Больно? — спросила она тихо.
— Терпимо, — ответил он.
Она обрабатывала рану за раной. Рассечённая бровь — неглубоко, но крови много. Ссадина на скуле — длинная, грязная. Разбитая губа — уже запеклась, но нужно промыть. Она работала молча, сосредоточенно, кусая губу от волнения.
В какой-то момент её пальцы замерли на его щеке. Она стояла так близко, что видела каждую ресницу, каждую веснушку на переносице, которую раньше не замечала. Он смотрел на неё снизу вверх — сидящий, она стоящая.
— Откуда ты умеешь это делать? — спросил он тихо.
— У меня сестра была... — она запнулась. — Алиса постоянно дралась в школе и в клубах. Я всегда её зашивала.
Глеб молчал. Слово «была» повисло в воздухе.
— Я закончила почти, — сказала Виталина, отступая на шаг, чтобы взять пластырь. — Только бровь заклеить и...
Она не договорила.
Потому что Глеб вдруг протянул руки и обнял её за талию.
Просто. Молча. Не спрашивая разрешения. Сидя на стуле, он притянул её к себе и уткнулся лицом ей в живот. Обнял — не сильно, не больно, но так, что она не могла пошевелиться.
Виталина замерла.
Её руки застыли в воздухе с пластырем и ватой. Сердце остановилось, потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Она чувствовала тепло его рук через тонкую ткань своей футболки. Чувствовала его дыхание — прерывистое, тяжёлое. Чувствовала, как его плечи напряжены, как он будто пытается удержаться за неё, как за последнюю опору.
— Глеб... — прошептала она.
— Не говори ничего, — сказал он глухо, не поднимая головы. — Просто постой так. Минуту.
Она стояла. Не двигалась. Не дышала почти.
Её пальцы сами опустились ему на голову — сначала робко, потом увереннее. Она провела по его светлым волосам, спутавшимся, влажным от крови и пота. Он не отстранился. Наоборот — прижался сильнее.
В кухне пахло ванилью, перекисью и кровью. Где-то в духовке томился чизкейк. На столе лежали грязные ватные диски. А Глеб Голубин, которого боялся весь город, сидел на простом деревянном стуле и обнимал её, как будто она была единственным, что осталось у него в этом мире.
Виталина не понимала.
Она вообще ничего не понимала в этой жизни. Почему он так сделал? Почему она не оттолкнула его? Почему её сердце бьётся так быстро, а внутри — ни капли страха? Только странное, щемящее, почти болезненное тепло.
— Я закончил, — сказал он тихо, отстраняясь. Поднял на неё глаза — уставшие, тёмные, но в них что-то изменилось. Стало меньше льда.
— Ты... — она сглотнула, стараясь унять дрожь в голосе. — Тебе нужно в душ. И футболку сменить. Я тут... я чизкейк пеку.
Он посмотрел на форму в духовке, потом снова на неё.
— В час ночи?
— Мне захотелось, — она опустила глаза, чувствуя, как щёки горят. — Не спится.
Глеб усмехнулся — уголком губ, устало.
— Ты странная, Виталина.
— Я знаю, — ответила она, наконец беря себя в руки. — Иди в душ. Я доделаю.
Он встал со стула, пошатнулся — она машинально протянула руку, чтобы поддержать. Он опёрся на её плечо, и они замерли так на секунду. Близко. Слишком близко.
— Спасибо, — сказал он. И ушёл.
Виталина стояла посреди кухни, прижимая ладони к горящим щекам. Сердце колотилось где-то в ушах. На столе осталась его кровь — несколько капель на светлой столешнице. Она взяла тряпку, стёрла. Потом выкинула грязную вату. Потом проверила чизкейк — он уже поднялся, золотистый, почти готовый.
Но мысли были не о чизкейке.
«Он обнял меня, — думала она. — Почему? Устал? Испугался? Просто захотелось тепла?»
Она не знала. Она вообще ничего не понимала в этом человеке. В его жестокости и его внезапной нежности. В его холодных глазах и в том, как он сейчас прижался лицом к её животу, как ребёнок, ищущий защиты.
— Боже, — прошептала она, закрывая глаза. — Во что я вляпалась?
Через час чизкейк остывал на столе. Виталина заварила свежий чай, поставила две кружки. Глеб спустился через полчаса — чистый, в свежей чёрной футболке, с заклеенной бровью и зелёнкой на скуле. Волосы влажные, растрёпанные.
— Пахнет хорошо, — сказал он, садясь за стол.
— Ещё не пробовала, — ответила Виталина, нарезая чизкейк. — Экспериментальный. Может быть, невкусно.
— Твои сэндвичи вкусные, — он взял тарелку. — Доверяю.
Она отрезала ему кусок, себе — маленький. Села напротив. Они ели молча. Чизкейк получился — не идеальный, но мягкий, нежный, пахнущий ванилью и домашним уютом.
— Вкусно, — сказал Глеб после первого куска. — Правда.
— Спасибо, — она улыбнулась. — Я рада.
Они сидели на кухне в два часа ночи, ели чизкейк и пили чай. Она — в своей мягкой футболке и леггинсах, он — с заклеенной бровью и свежими шрамами. За окном шумел лес, в доме было тихо.
— Ты не боишься меня? — спросил Глеб вдруг, глядя в кружку.
— Боюсь, — честно ответила Виталина. — Но уже не так сильно.
Он поднял на неё глаза.
— А как?
— Не знаю, — она пожала плечами. — По-другому. Раньше я боялась, что ты меня убьёшь или сделаешь больно. А теперь боюсь, что... — она запнулась, не зная, как сказать.
— Что? — он не сводил с неё глаз.
— Что я привыкну к тебе, — выдохнула она. — Что ты станешь для меня нормальным. А это ненормально. То, что ты делаешь. То, что происходит вокруг. Это не должно быть нормальным.
Глеб молчал долго. Отодвинул тарелку.
— Ты права, — сказал он. — Это ненормально. Но другого меня нет. И другой жизни — тоже.
Виталина смотрела на его зелёные глаза, на шрам на брови, который только что заклеила сама. И понимала, что уже не может представить свою жизнь без этого человека. И это пугало сильнее, чем пистолет в руке Коли.
— Доедай, — сказала она, кивая на чизкейк. — А то я одна всё съем и не похудею никогда.
Глеб усмехнулся — впервые за вечер не устало, а почти весело. Взял вилку.
— Твоё счастье, что я ещё голодный, — сказал он.
Они доели чизкейк, допили чай. Виталина вымыла посуду, Глеб сидел, смотрел на неё. Когда она закончила, он встал, подошёл к ней, взял за руку.
— Спасибо, — сказал он. Не за чизкейк. За всё.
Она не убрала руку. Стояла, смотрела на их сплетённые пальцы, и чувствовала, как внутри оттаивает ещё один маленький кусочек.
— Спокойной ночи, Глеб, — сказала она.
— Спокойной ночи, Виталина.
Он ушёл к себе. Она поднялась в свою комнату, легла в кровать, укрылась одеялом и долго смотрела в потолок. В голове прокручивала его руки на своей талии, его голову у своего живота, его голос, который сказал: «Ты права».
И впервые за долгое время она заснула не с ужасом, а с чем-то, что было похоже на надежду. Или на начало чего-то, чему она пока не смела дать имя.