9
Виталина проснулась оттого, что за окном пели птицы. Странно — в этом доме она привыкла просыпаться от звуков мужских голосов внизу, от хлопанья дверей, от запаха табака, который тянул снизу даже сквозь закрытую дверь. Но сегодня было тихо. Она приоткрыла один глаз, потом другой. Солнце уже стояло высоко, за шторами серело спокойное утро.
Часы на тумбочке показывали половину одиннадцатого.
Она села на кровати, потянулась, как кошка. Тело приятно ныло после вчерашних прыжков в бассейн — мышцы живота, рук, спины напоминали о том, что вчера она смеялась по-настоящему. Впервые за долгое время. Виталина провела рукой по спутанным светлым волосам и поплелась в ванную.
Душ она принимала долго. Сначала просто стояла под горячей водой, закрыв глаза, чувствуя, как пар обволакивает лицо. Потом намылила волосы — своим мягким кокосовым шампунем, который привезла из дома. Потом тщательно смыла пену, нанесла бальзам. Расчесалась мокрыми пальцами, давая волосам высохнуть естественно, без фена.
Когда вышла из душа, накинула халат — свой, махровый, светло-серый, который она любила за то, что он был мягким и большим. Затянула пояс, посмотрела на себя в зеркало. Кожа после душа розовая, влажная, глаза уже не такие опухшие, как в первые дни. Под глазами — синева, но уже не такая чёрная. Виталина провела пальцами по скулам, по ключицам.
— Выживаешь, — сказала она своему отражению тихо. — Потихоньку.
В комнате она надела чистое бельё, натянула мягкие серые штаны и ту самую футболку, в которой была в день первой встречи с Династией. Старую, выцветшую, но такую удобную. Волосы оставила распущенными, чтобы сохли.
И пошла на кухню.
Внизу было пусто. Тишина стояла такая, что слышно было, как тикают часы на стене. Парни либо ещё спали, либо разъехались по делам. Виталина выдохнула с облегчением — она всё ещё нервничала, когда в доме было много людей. Особенно когда они громко разговаривали, смеялись, хлопали дверями. Каждый резкий звук заставлял её вздрагивать.
Сейчас можно было выдохнуть.
Она прошла на кухню — большую, светлую, с деревянными столешницами и огромным окном, выходящим в лес. Поставила чайник, достала из шкафа свою любимую кружку — белую, с отколотым краешком, которую привезла из дома. Насыпала заварки — чёрный чай с бергамотом. Залила кипятком.
Пока чай настаивался, она открыла холодильник.
Внутри было всё — и не только то, что привозили парни для своих перекусов. Глеб, кажется, отдал распоряжение, чтобы холодильник всегда был полным. Виталина нашла яйца, ветчину, листья салата, помидоры, творожный сыр и хлеб для тостов. Она не готовила нормально уже несколько недель — в первые дни после того, что случилось, она вообще не могла смотреть на еду. Потом перешла на печенье и чай. А сейчас... сейчас захотелось чего-то домашнего.
— Сделаю себе сэндвич, — прошептала она, доставая ингредиенты.
Она любила готовить. В другой жизни — до Династии, до выстрела, до того, как мир перевернулся — она часто баловала себя завтраками. Включала музыку, танцевала у плиты, фотографировала еду для блога. Сейчас она делала это молча, но руки помнили движения: нарезать хлеб, обжарить на сухой сковороде, чтобы стал хрустящим. Отдельно — яйцо-глазунья, чтобы желток остался жидким.
Виталина намазала одну половинку тоста творожным сыром, положила лист салата, тонкий ломтик ветчины, кружочки помидора. Сверху аккуратно выложила яйцо, присыпала чёрным перцем и щепоткой соли. Накрыла второй половинкой тоста.
Сэндвич получился высоким, красивым, с вытекающим по краям желтком. Виталина смотрела на него и чувствовала... что-то хорошее. Простое, человеческое — гордость за то, что она что-то сделала своими руками.
— Сейчас чай попью, и я тебя съем, — сказала она сэндвичу, улыбнувшись.
Она как раз потянулась за кружкой с чаем, когда услышала шаги в коридоре.
Виталина замерла. Рука сжала кружку.
В дверях кухни появился Глеб.
Он был в чёрных спортивных штанах и серой футболке с длинным рукавом, волосы влажные — видимо, только из душа. Босиком, без носков. В ушах белые наушники, из которых едва слышно играла музыка. Он вытащил один наушник, когда увидел её.
— Привет, — сказал он хрипловатым спросонья голосом.
— Доброе утро, — ответила Виталина, инстинктивно делая шаг назад и прижимая кружку к груди. Плечи вжались в шею, взгляд заметался по сторонам. Она всегда так делала, когда он входил в комнату. Не могла себя контролировать.
Глеб посмотрел на неё, потом на сэндвич на тарелке. Его взгляд задержался на поджаристом хлебе, на вытекающем желтке.
— Сама сделала? — спросил он.
— Да, — тихо ответила она.
— Выглядит вкусно.
— Спасибо, — она не знала, что ещё сказать. Стояла и ждала, когда он уйдёт. Но он не уходил. Подошёл к холодильнику, достал бутылку воды, открутил крышку, сделал глоток. Всё это время он смотрел на неё — спокойно, но как-то особенно.
Виталина чувствовала себя неуютно. Не то чтобы он угрожал — он просто стоял и пил воду. Но её тело всё равно сжималось, готовясь к опасности.
— Не бойся, — сказал он негромко, заметив её состояние. — Я просто воду пью.
— Я не боюсь, — соврала она.
Глеб усмехнулся, поставил бутылку на стол, вытащил второй наушник.
— Ладно, — сказал он. — Завтракай.
И вышел из кухни, оставив дверь открытой.
Виталина выдохнула так глубоко, что закружилась голова. Постояла секунду, восстанавливая дыхание, потом вспомнила: телефон остался в комнате. А она хотела сфотографировать сэндвич для блога — первый нормальный завтрак за долгое время.
— Сейчас, — сказала она сэндвичу, положила сверху салфетку, чтобы не остывал, и быстро пошла наверх.
В комнате она нашла телефон, зашла в камеру, сделала глубокий вдох. Настроение было почти хорошее — насколько это вообще было возможно в её положении. Она улыбнулась своему отражению в чёрном экране телефона и побежала обратно на кухню.
Когда она вошла, Глеба уже не было.
Она подошла к столу — и замерла.
Сэндвич лежал на тарелке. Но не целый. От него был отрезан — аккуратно, ровно — кусок. Примерно треть. Желток, который ещё минуту назад вытекал по краям, теперь тонкой струйкой застывал на тарелке.
Виталина уставилась на сэндвич, хлопая глазами.
— Что... — прошептала она.
Она оглянулась по сторонам. На кухне никого не было. Холодильник закрыт. Дверь в коридор открыта, но в коридоре тихо. Только часы тикают.
Она подошла к столу, наклонилась, рассматривая надкусанный сэндвич. Нет, не надкусанный — отрезанный. Кто-то взял нож, аккуратно отрезал кусок и съел. Или забрал с собой.
— Глеб? — позвала она тихо. Никто не ответил.
Виталина села на стул, глядя на остатки своего завтрака. В голове проносились мысли. Глеб был здесь минуту назад. Глеб смотрел на сэндвич. Глеб сказал: «Выглядит вкусно». Глеб вышел из кухни. А потом она ушла за телефоном.
Но Глеб — серьёзный, холодный, убийца её сестры — не мог же просто так взять и отрезать кусок от её сэндвича?
Мог.
Он мог. И, кажется, сделал это.
Виталина смотрела на тарелку и не знала, что чувствовать. С одной стороны — растерянность. С другой — странное, нелепое, совершенно неуместное тепло. Он не спросил. Не попросил. Просто взял. Как будто имел на это право. Как будто они были... свои.
— Ну, спасибо, — сказала она пустой кухне, не зная, кому адресованы эти слова — Глебу, который, возможно, уже сидел где-то наверху и жевал её сэндвич, или самой себе.
Она доела то, что осталось. Желток всё равно вытек, хлеб стал чуть влажным, но было вкусно. Очень вкусно. Но мысль о том, что кто-то отрезал кусок от её еды, сидела в голове колючкой.
Виталина помыла посуду, поставила кружку в сушилку, вытерла стол. Потом взяла телефон и сфотографировала остатки сэндвича — уже не для блога, а для себя. Как доказательство. Что сегодня утром Глеб Голубин, которого боится весь город, тайком стащил кусок её завтрака.
Она набрала сообщение в чат Династии, подумала — и не отправила. Слишком личное. Слишком странное.
Вместо этого она написала Давиду в личку: «У нас на кухне кто-то ест чужую еду. Я считаю, это неуважение».
Давид ответил через минуту: «Это Глеб. Он всегда так делает. Просто привык. Ты не обижайся».
Виталина смотрела на экран. Потом набрала: «Я не обижаюсь. Я просто хочу знать, вкусно ли ему было».
Давид: «Спроси у него сама».
Виталина убрала телефон в карман. Спросить у Глеба? Она даже смотреть на него без дрожи не могла. А спрашивать, понравился ли ему её сэндвич — это было за гранью возможного.
Но весь день она ходила по дому с одной мыслью: «Он взял мой сэндвич. Просто взял и съел. Как будто это нормально».
И где-то глубоко внутри, под слоем страха, обиды и боли, пробивался маленький, тёплый, совершенно неуместный росток. Ей понравилось. Нет — не то чтобы понравилось. Но ей было... приятно? Нет. Странно. Непривычно. Но не противно.
Виталина поймала себя на том, что несколько раз за день украдкой смотрит на Глеба — когда он проходил по коридору, когда сидел на крыльце с сигаретой, когда разговаривал с Давидом о делах. Он не замечал её взглядов. Или делал вид.
Вечером она набралась смелости, подошла к нему, когда он один сидел в гостиной, листал телефон.
— Глеб, — позвала она.
Он поднял голову. Зелёные глаза — спокойные, внимательные.
— М?
— Ты сегодня утром... — она запнулась, покраснела, сжала руки в замок. — Ты брал мой сэндвич?
Глеб посмотрел на неё. Не моргнул.
— Нет, — сказал он ровно.
— Но больше некому, — настаивала она. — Я вышла на минуту, а когда вернулась — от сэндвича был отрезан кусок.
— Может, тебе показалось.
— Не показалось! — она даже топнула ногой, сама испугавшись своей смелости.
Глеб чуть прищурился. На его лице не дрогнул ни один мускул. Но где-то глубоко в глазах промелькнуло что-то — то ли смех, то ли удивление от того, что эта маленькая мышь осмелилась его спрашивать.
— Ладно, — сказал он. — Признаю. Это был я.
Виталина выдохнула. Не зло, а как-то облегчённо — правда наконец всплыла.
— Зачем? — спросила она. — Ты мог просто попросить.
Глеб отложил телефон, откинулся на спинку дивана, посмотрел на неё изучающе.
— Не люблю просить, — сказал он. — И выглядело вкусно. Ты хорошо готовишь.
Она не знала, что ответить. Постояла секунду, потом развернулась и пошла к лестнице. На полпути остановилась.
— В следующий раз я сделаю два, — сказала она, не оборачиваясь. — Если хочешь.
Глеб молчал. Она не видела его лица, но почувствовала, как в воздухе что-то изменилось. Как будто лёд треснул — совсем чуть-чуть, но треснул.
— Хочу, — сказал он тихо.
Виталина поднялась к себе, закрыла дверь и села на кровать, обхватив колени руками. Сердце колотилось где-то в горле. Она только что предложила убийце своей сестры готовить для него завтраки.
Боже, во что превратилась её жизнь?
Но внутри, глубоко-глубоко, под слоями страха и ненависти, пульсировало что-то новое. Не прощение. Не принятие. Что-то более простое. Человеческое.
Он съел её сэндвич. И ему понравилось.
В эту ночь Виталина снова не плакала. Сидела у окна, смотрела на тёмный лес и думала. О том, как странно переплетаются боль и маленькие радости. Как можно одновременно ненавидеть человека и радоваться тому, что он оценил твою стряпню.
— Жизнь дура, — сказала она луне за окном. — Но я, кажется, начинаю это принимать.
Она легла в кровать, укрылась одеялом с головой и уснула с мыслью о том, что завтра утром она снова приготовит завтрак. На двоих.