5
Утром Виталина не спала. Она вообще не сомкнула глаз с тех пор, как Глеб ушёл. Сидела на кровати, обхватив колени, и смотрела в окно — как серое небо светлеет, как просыпается город. В голове было пусто. Хорошо. Тихо. Если не думать — не больно.
В десять ровно под окном заурчал двигатель. Она выглянула — черный джип. Давид сидел за рулём, не глушил мотор.
Виталина оделась молча. Чёрные джинсы, чёрный свитер, чёрные кроссовки. Волосы собрала в тугой пучок, чтобы не лезли в лицо. На лицо нанесла тональный крем — скрыть синяки под глазами. Не для кого. Просто чтобы не пугать людей.
Давид открыл ей дверь, когда она вышла.
— Привет, — сказал он осторожно.
— Поехали, — ответила она, садясь на заднее сиденье.
Всю дорогу молчали. Давид несколько раз открывал рот, чтобы что-то сказать, но передумывал. Что тут скажешь? «Держись»? «Всё будет хорошо»? Ничего не будет хорошо. Они оба это знали.
Морг оказался серым зданием с облупившейся краской на дверях. Виталина вошла внутрь, стараясь не дышать — воздух пах химией и чем-то сладковатым, от чего подкатывала тошнота.
Женщина в белом халате с уставшим лицом протянула ей бумаги.
— Здесь подписать, здесь и здесь. Ваши данные. Свидетельство о смерти получите через три дня.
Виталина взяла ручку. Рука не дрожала — странно. Она думала, что будет дрожать. Но пальцы слушались. Чётко вывела фамилию, имя, дату. Расписалась.
— Всё, — сказала женщина. — Можете попрощаться, если хотите. Тело ещё здесь.
Виталина подняла глаза. Попрощаться? С кем? С телом, которое было её сестрой? С лицом, которое она знала лучше своего? С человеком, который родился с ней в один день, дышал одним воздухом, а теперь лежит на холодном металле?
— Нет, — сказала она. — Не надо.
Развернулась и вышла.
На улице её вырвало прямо в кусты у крыльца. Давид стоял рядом, молчал, держал пачку салфеток. Она вытерла губы, выпрямилась.
— Дальше куда? — спросил он.
— На студию.
— Ты серьёзно? Может, отвезти тебя домой?
— На студию, Давид. Пожалуйста.
Он посмотрел на неё. Лицо белое, глаза сухие, губы сжаты в нитку. Такое выражение бывает у людей, которые решили: либо сейчас, либо никогда.
— Хорошо, — сказал он. — Поехали.
В студию она вошла, как призрак. Никого не было — её личная тренировка стояла в расписании на двенадцать, но сейчас было половина двенадцатого. Она пришла раньше, чтобы подготовиться.
Размялась молча. Медленные наклоны, выпады, растяжка. Тело слушалось плохо — мышцы затекли от бессонной ночи, суставы ныли. Но она заставляла себя. Движение за движением.
Потом включила музыку.
Не ту, что обычно. Не попсу для подписчиков. Не красивую мелодию для видео. Виталина включила трек, который никто не знал — тяжёлый, электронный, с пульсирующим басом и резкими перепадами темпа. Агрессивный. Злой.
Она встала перед зеркалом. Посмотрела на себя — бледную, чёрную, с тёмными кругами под глазами. И начала танцевать.
Первое движение было резким — рывок головой, плечи вперёд, будто она сбрасывает невидимую тяжесть. Руки взлетели вверх и упали, как плети. Шаг, поворот, ещё шаг — ноги вбивали ритм в паркет.
Она не думала. Не придумывала связку заранее. Тело двигалось само — как будто всё, что накопилось внутри за эти дни, выплёскивалось наружу через мышцы.
Плавный прогиб спины — и резкий выпад вперёд. Мягкое вращение бёдрами — и взрывное движение руками, будто она отталкивает от себя что-то невидимое. Быстро. Агрессивно. Но при этом странно красиво.
Виталина не чувствовала пола под ногами. Не слышала музыки — она стала частью неё, пульсом в крови. Светлые волосы выбились из пучка, упали на лицо, она не убирала. Взмах — пряди разлетаются, открывая глаза. Глаза были закрыты.
Она танцевала боль. Падение сестры. Выстрел в бетонных стенах. Холод леса. Чужой дом, где мужчины в чёрном решают, кому жить, а кому умереть.
Она танцевала ярость. На Алису, которая бросила её. На Глеба, который забрал единственного родного человека. На себя — за то, что не смогла защитить.
Резкий поворот головы — шея хрустнула. Она не остановилась. Волна руками — словно разрывает паутину. Падение на колено, удар ладонями об пол — хлёстко, громко. Вскочить. Прогнуться. И снова — быстрые, дробные движения ногами, будто она топчет что-то под собой.
В какой-то момент она потеряла счёт времени. Мир перестал существовать. Остался только зал, зеркала, её отражение и музыка, которая рвала душу на части.
Когда трек закончился, Виталина стояла посреди зала, тяжело дыша, пот заливал лицо. Вся дрожала — не от холода, от напряжения. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала.
— Ничего себе, — раздался голос от двери.
Она резко обернулась.
В дверях стоял Давид. Смотрел на неё с каким-то новым выражением — не жалость, не тревога. Уважение.
— Ты давно здесь? — спросила Виталина, вытирая лицо краем футболки.
— Весь танец простоял. Дверь была открыта. Ты не слышала.
— Не слышала.
Он прошёл в зал, сел на стул у стены.
— Ты это... профессионально, — сказал он, подбирая слова. — Я в танцах не понимаю, но выглядело сильно. Очень сильно.
Виталина подошла к зеркалу, посмотрела на себя. Красное лицо, мокрые волосы, размазанная тушь. Но в глазах — что-то изменилось. Не огонь. Не жизнь. Но и не та пустота, с которой она проснулась утром.
— Давид, — сказала она, глядя на своё отражение. — Когда всё это закончится — с документами, с похоронами, — что будет со мной? Глеб меня отпустит?
Давид помолчал.
— Честно? Не знаю. Глеб непредсказуемый.
— Он убил мою сестру и заставил меня смотреть. Он не отпустит меня просто так. Зачем бы ему это было?
— Может, ты ему нужна, — тихо сказал Давид. — Не как... ну, ты понимаешь. А просто. Нужна.
Виталина повернулась к нему. Посмотрела прямо.
— Никому я не нужна. Сестре была нужна — её убили. Матери нужна — но она живёт за тысячу километров и думает, что у нас всё хорошо. Глебу я нужна как должник, у которого больше нет долга. Зачем я ему? Понт? Трофей?
Давид не ответил.
Она снова повернулась к зеркалу, стянула резинку с волос, распустила их. Светлые пряди упали на плечи, влажные, спутанные.
— Хочешь, я запишу этот танец? — спросила она вдруг. — На телефон. Чтобы осталось.
— Для чего?
— Чтобы помнить, что я ещё живая.
Давид достал телефон, кивнул. Она снова встала в центр зала, закрыла глаза. Музыка заиграла с начала.
В этот раз она танцевала не для себя. И не для Давида. Она танцевала для Алисы — как прощание, которого не случилось в морге. Каждое движение было словом, которого она не сказала. Каждый удар ногой об пол — криком, который застрял в горле.
Давид снимал молча. Когда музыка кончилась, он убрал телефон.
— Глебу скину? — спросил он осторожно.
Виталина вытерла пот со лба. Подумала секунду.
— Скинь. Пусть посмотрит. Может, поймёт, кого убил.
Давид криво усмехнулся, убрал телефон в карман.
— Ты злая, Виталина.
— Нет, — она покачала головой. — Я мёртвая. Танцевать это не лечит. Просто даёт возможность выдохнуть.
— Тогда выдыхай, — сказал Давид. — А я отвезу тебя домой. Завтра похороны. Нужны силы.
Она кивнула, собрала сумку, накинула куртку. В дверях обернулась, посмотрела на зеркальный зал. На своё отражение в чёрном.
— Прощай, — сказала она тихо. Непонятно кому — то ли залу, то ли сестре, то ли той девушке, которой она была неделю назад.
И вышла.
Вечером Давид скинул видео в общий чат Династии. Без комментариев.
Коля посмотрел, написал: «Мясо».
Артём: «Твою Люсю,честно,это ахуенно».
Макс: «Походу,ей хуево»
Давид не ответил.
Глеб смотрел видео один, в своей комнате загородного дома. Свет от экрана падал на его лицо, делая зелёные глаза почти прозрачными.
Он видел её движения — резкие, злые, надломленные. Видел, как она падает на колени и бьёт ладонями об пол. Видел слёзы на её лице, которые она не вытирала. И внутри у него что-то сжалось. Он не знал, как это называется. Не жалость. Не раскаяние. Что-то другое, тёмное и липкое, от чего хотелось выключить телефон и разбить его об стену.
Глеб досмотрел до конца. Потом переслал видео себе в личные сообщения и убрал телефон в стол. Чтобы никто не увидел.
Заснул он только под утро. И снилась ему не кровь, не деньги, не дела. Снился танец в пустом зале. И девушка в чёрном, которая плакала, но продолжала двигаться.