4
Виталина проснулась от того, что где-то рядом разговаривали мужские голоса. Тихие, приглушённые. Она не сразу поняла, где находится. Потолок был не её — деревянные балки, тёмное дерево. Обои не её — серые, с грубой текстурой. И пахло по-другому: табаком, кофе, мужским одеколоном.
Она лежала на диване, укрытая пледом. Вчерашняя одежда — джинсы, свитер — были на ней, только кроссовки кто-то снял и поставил рядом. Носки промокли насквозь, но уже высохли от тепла.
Виталина села. Голова закружилась. В углу комнаты горел камин — кто-то поддерживал огонь всю ночь. На столике стояла остывшая кружка с чаем, рядом тарелка с печеньем, к которому никто не притронулся.
Голоса доносились из соседней комнаты. Она прислушалась.
— ...похороним тихо, без шума. Всё решим, — это был Глеб. Холодный, деловой голос.
— Родственников нет, только сестра, — ответил Давид. — Та, которая сейчас на диване.
— Значит, с ней поговорим. Потом.
— Она в таком состоянии, Глеб. Ты видел её лицо в лесу?
— Видел. И что? Мир не рухнул. Люди умирают каждый день.
Виталина закрыла глаза. Больно не было. Странно. Должна быть боль — острая, режущая, как ножом. Но вместо боли была пустота. Как будто внутри вырезали кусок и залили бетоном.
Она откинула плед. Ноги слушались плохо, пришлось опереться на спинку дивана, чтобы встать. Босиком, в промокших носках, она вышла в коридор и пошла на голоса.
Глеб сидел за большим деревянным столом. Рядом — Давид, Артём, Коля. На столе лежала карта, какие-то бумаги, телефон. Все курили. Воздух был сизым.
Когда Виталина появилась в дверях, разговор стих.
Она стояла в проёме: растрёпанная, бледная, со следами слёз на лице. Светлые волосы висели мокрыми сосульками, на свитере — засохшая грязь. Босиком. Глаза красные, опухшие.
— Мне нужно домой, — сказала она тихо.
Глеб откинулся на спинку стула, затянулся сигаретой. Выдохнул дым в сторону, чтобы не летел на неё.
— Сначала поговорим, — ответил он.
— Я не хочу говорить. Я хочу домой.
— Сядь, Виталина.
Она не сдвинулась с места. Смотрела на него. Взгляд у неё был странный — не испуганный, не злой. Пустой. Как у куклы.
Давид пододвинул стул. Коля вышел из-за стола, взял её за локоть, подвёл, усадил почти насильно. Она не сопротивлялась.
— Выпей, — Глеб подвинул к ней стакан с водой.
Она не взяла.
— Твоя сестра умерла, — сказал Глеб прямо. Без подготовки, без предисловий. — Это факт. Ты была там, ты видела. Вопросов нет.
Виталина сжала пальцы в кулаки под столом. Ногти впились в ладони. Она молчала.
— Ты будешь оформлять документы. Заберёшь тело. Похоронишь. Если нужны деньги — скажешь Давиду. Он всё организует.
— Ты убил её, — прошептала Виталина. — А теперь хочешь, чтобы я её хоронила. Как будто это я виновата.
— Я не говорил про вину, — спокойно ответил Глеб. — Я говорю про то, что надо делать. Хочешь — плачь, хочешь — кричи. Мне похуй.
— Ты чудовище, — сказала она. Голос дрожал, но слова выходили чётко, как по бумаге. — Ты убил моего близнеца. Мою сестру. Единственного человека, который был у меня в этом городе. И ты сидишь и говоришь мне про «надо делать».
Глеб посмотрел на неё. Долго. Потом встал, обошёл стол, сел на стул напротив неё — близко, почти вплотную. Она не отодвинулась.
— Слушай меня, — сказал он тихо. — Твоя сестра кинула меня на семьдесят две тысячи. Не потому что у неё не было денег. У неё были. Она просто решила, что ей всё сойдёт с рук, потому что она красивая и популярная. Так вот — не сошло. Её решение, её последствия. Я тут просто исполнитель.
— Просто исполнитель, — повторила Виталина. Горько. — Удобная позиция.
— Мне поебать, удобная или нет, — Глеб наклонился ближе. — Я тебя не трогаю, хотя мог бы. Твоя сестра — не ты. Это ты запомни. А теперь — будешь жить дальше. Как-то.
Виталина смотрела в его зелёные глаза. Близко. Такие красивые. Такие мёртвые.
— Отвезите меня домой, — сказала она. — Пожалуйста.
Глеб кивнул Давиду.
— Отвези. И проследи, чтобы она там не наделала глупостей.
Давид поднялся, взял свою куртку. Виталина встала со стула. Ноги подкосились — она ухватилась за край стола.
— Кроссовки надень, — сказал Глеб, глядя на её босые ноги. — На улице холодно.
Она не ответила. Натянула кроссовки — кое-как, не зашнуровывая. Пошла к выходу.
Глеб смотрел ей вслед. В дверях она остановилась, обернулась.
— Ты правда думаешь, что я буду жить дальше как ни в чём не бывало? — спросила она.
— Я думаю, что других вариантов у тебя нет, — ответил он.
Она вышла.
Давид вёз молча. Включил печку на полную, потому что Виталина всё ещё дрожала. Она сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела на проплывающие за окном деревья.
— Ты как? — спросил Давид, когда они выехали на трассу.
— Нормально, — ответила она безжизненно.
— Не нормально. Я вижу.
— А что ты хочешь услышать? Что я чувствую? Я чувствую пустоту. И холод. И ещё я чувствую, что хочу умереть. Устроит такой ответ?
Давид сжал руль крепче.
— Не надо так, — сказал он тихо. — Глеб жёсткий, но он не зверь. Он дал тебе шанс.
— Шанс на что? — Виталина повернула к нему голову. — Жить дальше? Смотреть в зеркало и видеть лицо, которое один в один как у сестры, которую застрелили у меня на глазах?
Давид промолчал. Что тут скажешь?
Она снова отвернулась к окну.
— Я не буду оформлять ничего, — сказала она спустя минуту. — Пусть он сам хоронит. Раз он убил — пусть и отвечает.
— Он не будет хоронить, — ответил Давид. — У него другие дела.
— Какие дела могут быть важнее человеческой жизни?
Давид усмехнулся — горько, без веселья.
— Ты живёшь в другом мире, Виталина. У нас работа. И мы свою работу делаем. Плохую или хорошую — не нам решать.
Она замолчала. Смотрела на дорогу. На серое небо. На встречные машины, которые неслись мимо, ничего не зная о том, что сегодня ночью в лесу умер человек.
Когда Давид затормозил у её подъезда, Виталина не выходила минуту. Просто сидела, сжимая дверную ручку.
— Спасибо, — сказала она наконец. — Что не бросил в лесу.
— Глеб не бросил бы, — ответил Давид. — Он сказал найти — мы нашли.
— Ты его защищаешь.
— Я его уважаю. Это разные вещи.
Она вышла из машины. Ноги не держали — пришлось опереться на стену подъезда. Дверь закрылась за ней с тяжёлым стуком.
Давид постоял минуту, глядя на подъезд, потом завёл машину и уехал.
Дома Виталина скинула кроссовки, прошла в ванную, встала под душ. Вода была горячей, почти кипяток. Она стояла и смотрела, как грязь стекает по ногам, как розовеет покрасневшая кожа.
Потом села прямо на кафельный пол, обхватила колени — так же, как вчера в лесу — и заплакала. В первый раз по-настоящему. Не тихо, не в себя. А в голос, навзрыд, захлёбываясь слезами и водой из душа.
Она плакала по Алисе. По тем немногим хорошим моментам, которые у них были. По детству. По тому, что теперь она совсем одна. И по тому страшному, что она видела своими глазами и не могла забыть.
В какой-то момент вода стала холодной. Виталина выключила душ, закуталась в махровый халат и вышла в комнату.
На тумбочке лежал телефон. Она взяла его. Три пропущенных от мамы. Сообщение: «Дочка, ты почему не отвечаешь? Алиса не берёт трубку уже второй день, я волнуюсь».
Виталина посмотрела на экран. Подумала минуту.
Написала: «Всё нормально, мам. Алиса уехала в командировку, связь плохая. Я позвоню завтра».
Отправила. И выключила телефон.
Легла на кровать, не раздеваясь, прямо в халате на мокрые волосы. Смотрела в потолок. Глаза не закрывались — стоило ей зажмуриться, как перед глазами вставала та тусклая лампа, серые стены и фигура Алисы с кляпом во рту.
Она не заметила, как за окном снова стемнело.
В дверь постучали. Один раз. Коротко.
Виталина не шелохнулась. Дверь открылась сама — она не заперла её после того, как Давид увёз её домой.
В прихожей зашуршала одежда. По коридору прошлёпали шаги.
— Ты спишь? — голос Глеба. Низкий, спокойный.
Виталина не ответила.
Он зашёл в спальню. Посмотрел на неё — распластанную на кровати, в мокром халате, с мокрыми волосами, размазанными по подушке. Глаза открыты, красные, опухшие.
— Ты хоть поела сегодня? — спросил он.
— Уйди, — прошептала она.
— Не уйду. Ты выглядишь как смерть. Поднимись.
— Я сказала — уйди, Глеб.
Он подошёл к кровати, сел на край. Виталина дёрнулась, отползла к стене, прижалась спиной к изголовью. Глаза расширились от страха.
— Не трогай меня, — сказала она. — Пожалуйста. Только не трогай.
— Я не трогаю, — он не двинулся с места. Сидел, сложив руки на коленях. — Я пришёл сказать: завтра в десять утра приедет Давид, отвезёт тебя в морг. Ты подпишешь бумаги. Всё.
— Я не поеду.
— Поедешь.
— Заставят?
— Если придётся — да.
Она посмотрела на него. Долго. В темноте комнаты его зелёные глаза казались почти чёрными.
— Ты специально делаешь мне больно? — спросила она. — Или тебе просто всё равно?
Глеб помолчал.
— Мне не всё равно, — сказал он наконец. — Но это ничего не меняет.
— Тогда зачем ты здесь?
Он не ответил. Встал с кровати, прошёл к двери. На пороге остановился.
— Выспись, — сказал он. — Завтра будет тяжёлый день.
— Все мои дни теперь тяжёлые, — ответила Виталина.
Глеб посмотрел на неё через плечо. Светлые волосы упали на лоб. В темноте спальни, при свете из коридора, он выглядел почти красивым. Почти человеком.
— Знаю, — сказал он. — Извини.
И вышел.
Виталина осталась одна. Слово «извини» висело в воздухе, как дым. Она не знала, верить ему или нет. Но почему-то эти три слога прозвучали тяжелее, чем выстрел.
Она закрыла глаза и провалилась в сон без снов.