Глава 17
Прошла неделя, которая показалась нам обоим вечностью, но постепенно больничные стены перестали быть нашей единственной реальностью. Отчима перевели из реанимации в обычную палату на том же третьем этаже, прямо напротив мамы.
Опасность окончательно отступила, оставив после себя лишь долгий путь реабилитации.
Дом, который раньше казался мне чужим и холодным, теперь ощущался как единственное место, где мы с Джухуном могли просто дышать, не притворяясь. Но вместе с облегчением пришло и новое, звенящее напряжение. Одно дело — прижиматься друг к другу в коридоре больницы, когда земля уходит из-под ног, и совсем другое — возвращаться к привычной жизни, зная, что черта между нами не просто размылась. Её больше не существовало.
В субботу вечером жара, стоявшая в городе весь день, сменилась душным, грозовым затишьем. Небо над крышей нашего особняка налилось тяжелым свинцом. Родители всё ещё оставались под наблюдением врачей, и огромный двухэтажный дом снова принадлежал только нам двоим.
Я сидела в своей комнате у открытого окна, пытаясь заставить себя разобрать вещи для стирки, но мысли постоянно возвращались к Джухуну. После того утра в больнице он словно замкнулся в какой-то новой, несвойственной ему мягкости. Он больше не язвил, не называл меня «новенькой» с той прежней издевкой, но в его глазах, когда наши взгляды случайно пересекались за ужином, горел такой густой, потемневший огонь, что у меня слабели колени.
Тихий, размеренный стук в дверь заставил меня вздрогнуть.
— Заходи, — отозвалась я, поспешно бросив джинсы на кровать.
Дверь медленно отворилась. Джухун стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку. На нём были свободные серые домашние штаны и черная футболка, открывавшая багровые, уже почти затянувшиеся шрамы на костяшках левой руки. В правой руке он держал две большие пиалы с мороженым и пару ложек.
— Не спишь? — тихо спросил он, и его низкий голос приятно завибрировал в душном воздухе комнаты. — Подумал, что тебе тоже не помешает немного остыть. На улице дышать нечем.
Я невольно улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается привычное, глухое тепло.
— Не откажусь. Заходи.
Джухун прошел в комнату, его шаги по мягкому ковролину были бесшумными. Он не сел на стул, а уверенно устроился прямо на полу, оперевшись спиной о подножие моей кровати и поставив пиалы на небольшой журнальный столик. Я спустилась вслед за ним, садясь напротив и поджав под себя ноги.
Какое-то время мы ели в полной тишине. Сладкий, холодный вкус ванили немного отрезвлял, но близость Джухуна, его мерное дыхание и запах цитруса, смешанный с приближающейся грозой, кружили голову сильнее любого алкоголя. Его колени почти касались моих, и этот узкий промежуток воздуха между нами казался наэлектризованным до предела.
— Как съездил к отцу вечером? — спросила я, чтобы хоть как-то разрушить эту звенящую интимность. — Врач что-то говорил про выписку?
Джухун отложил ложку, откинул голову назад, упираясь затылком в матрас моей кровати, и посмотрел на меня снизу вверх. Его темные глаза в сумерках комнаты казались абсолютно черными, непроницаемыми.
— Говорил. Если анализы будут хорошими, через неделю его отпустят домой. Маму твою, скорее всего, даже раньше, — он сделал паузу, и его желваки едва заметно заходили под бледной кожей. — Он сегодня... впервые за всё время заговорил со мной нормально. Без этих его вечных нотаций про бизнес, про обязанности, про то, каким идеальным я должен быть. Просто спросил, как у меня дела в школе и не голодаю ли я тут один.
Я мягко улыбнулась, чувствуя, как сжимается сердце от жалости и нежности к этому невыносимому парню.
— Он любит тебя, Джухун. Просто... мужчины вашего круга часто не умеют это показывать. Мой отец был таким же. Всегда думал, что лучшая забота — это деньги и контроль.
Джухун медленно повернул голову в мою сторону, и его взгляд заскользил по моему лицу — по бровям, переносице, задерживаясь на губах. Мой пульс мгновенно сорвался на сумасшедший ритм.
— Наверное, ты права, — тихо, почти шепотом произнес он. — Эта авария... она будто встряхнула его. Да и меня тоже. Я всю неделю думаю о том, сколько времени потратил на всякую херню. На злость, на драки с Кёну, на эти дурацкие маски в школе.
Он замолчал, продолжая гипнотизировать меня своим тяжелым, давящим взглядом. В этот момент за окном оглушительно, раскатисто громыхнуло — первая молния разрезала свинцовое небо, и по стеклу с шумом забарабанили крупные, тяжелые капли летнего ливня. В комнате мгновенно потемнело, оставив нас в глубоком, сером полумраке.
Джухун медленно поднял левую руку и осторожно, едва прикасаясь горячими пальцами, коснулся моей щиколотки, а затем его ладонь медленно поползла выше, по голени, заставляя мою кожу покрываться мириадами мелких мурашек. Каждое его движение было плавным, ленивым, но в нём чувствовалась такая первобытная, сдерживаемая сила, что у меня перехватило дыхание.
— Джухун... — выдохнула я, и мой голос прозвучал как жалкий, умоляющий шёпот. — Не надо. Мы же договорились... родители скоро вернутся. Всё станет слишком сложно.
— Плевать, — жестко, но невыносимо тихо перебил он меня.
Он резко подался вперед, сокращая последнее расстояние между нами, и его ладонь переместилась мне на затылок, пальцы запутались в моих волосах, слегка натягивая их и заставляя меня запрокинуть голову. Его лицо оказалось в каком-то миллиметре от моего. Я чувствовала жар, исходящий от его тела, улавливала сумасшедший стук его сердца.
— Плевать на всех, Суа, — хрипло, горячо выдохнул он прямо в мои губы. — Я пытался. Честно пытался держаться от тебя подальше целую неделю. Уходил из дома, не смотрел на тебя. Но я больше не могу. Этот чертов звонок из больницы... он будто сорвал с меня тормоза. Я каждую секунду той ночи думал только о том, что если с ними что-то случится, ты останешься одна. И что я никому тебя не отдам.
Мои глаза обожгли слезы — не от страха, а от этой дикой, сокрушительной правды, которую я сама так долго прятала внутри себя. Я больше не хотела бороться. Не с ним, не с самой собой, не с этим удушающим чувством, которое выжигало меня изнутри с самого первого дня нашей встречи.
Я со стоном подалась навстречу, и наши губы наконец встретились.
Этот поцелуй не был похож ни на один из тех редких, украдкой сорванных мгновений, что были между нами раньше. Это был сплошной, безумный, первобытный хаос, перемешанный с шумом грозы за окном. Джухун целовал меня жестко, властно, глубоко, словно пытался забрать себе всю мою боль, все мои страхи и сомнения, скопившиеся за эту страшную неделю. Его горячие ладони скользнули под мою свободную футболку, обжигая кожу спины, и я невольно вскрикнула прямо ему в губы, намертво вцепившись пальцами в его плечи.
Мир вокруг нас перестал существовать.
Остался только этот темный пол моей комнаты, сумасшедший стук капель по стеклу и Джухун — мой сводный брат, мой самый главный враг и мой единственный спаситель в этой вселенной. Он рывком потянул меня на себя, заставляя перебраться к нему на колени. Я обхватила его талию ногами, полностью отдаваясь во власть его сильных, подрагивающих от напряжения рук.
Его губы спустились к моей шее, оставляя за собой дорожку из обжигающих, влажных поцелуев. Он прикусил нежную кожу прямо над ключицей, заставляя меня выгнуться в его руках и судорожно схватить ртом воздух.
— Ты моя, Суа, — хрипло, сорванным шёпотом повторил он мне в шею, и его пальцы до боли сжались на моих бедрах. — Моя. И мне плевать, что скажет мой отец, твоя мать или вся эта чертова школа. Пусть катятся к черту.
— Твоя... — эхом отозвалась я, теряя остатки разума в этом сладостном, удушающем тумане.
Мы любили друг друга так, словно этот рассвет мог стать последним. Словно за дверями этой комнаты нас ждал трибунал, но прямо сейчас, под раскаты июньской грозы, мы были абсолютно свободны. Каждое прикосновение его шрамированных костяшек пальцев, каждый рваный вдох и тихий стон в темноте сшивали нас воедино, создавая новую, прочную и абсолютно неправильную связь, которую уже никто и никогда не сможет разрушить.
Когда гроза наконец утихла, сменившись мирным, прохладным шорохом уходящего дождя, в комнате установилась звенящая, умиротворенная тишина.
Мы лежали на моей кровати, укрывшись одним большим одеялом. Я устроила голову на широкой груди Джухуна, слушая, как его сердце постепенно замедляет свой безумный бег, возвращаясь к ровному, спокойному ритму. Его левая рука покоилась на моем плече, а пальцы перебирали мои растрепанные волосы.
Комната была залита бледным, чистым светом умытой ночной луны, пробивающейся сквозь тучи. На журнальном столике давно растаяло мороженое, но нам двоим было абсолютно всё равно.
— Что мы будем делать дальше, Джухун? — тихо спросила я, выводя пальцем замысловатые узоры на его груди. — Когда родители вернутся домой. Когда в школе начнется новый семестр. Кёну... Чеён... Они ведь не оставят нас в покое.
Джухун на секунду притих, его пальцы в моих волосах замерли. Он повернул голову и поцеловал меня в макушку, втягивая в себя мой запах.
— Ничего не бойся, Суа, — его голос прозвучал удивительно спокойно, твердо и надежно. Так, что я поверила ему в ту же секунду. — Школу я возьму на себя. Кёну больше не посмеет даже посмотреть в твою сторону, я об этом позаботился. А родители... мы скажем им правду. Не сейчас, когда они еще слабы, но скажем. Я не собираюсь прятать тебя и делать вид, что ты просто моя «сестра».
Он приподнял мой подбородок, заставляя посмотреть в его темные, очищенные от прежней злости глаза.
— Мы прошли через этот кошмар в больнице не для того, чтобы снова трусливо прятаться по углам. Ты веришь мне?
Я посмотрела на его резкие, красивые черты лица, на багровые шрамы на руке, которые теперь казались мне символом нашей общей победы, и мягко улыбнулась. Вся та неуверенность, все страхи, что мучили меня с самого переезда в этот город, испарились без следа.
— Верю, Джухун, — тихо ответила я, прижимаясь к нему еще ближе. — Теперь верю.
За окном окончательно рассвело, окрашивая небо в нежно-розовые, чистые тона. Это было утро нашей новой, сложной, но теперь абсолютно общей жизни. Наш встречный ток наконец соединился в одну мощную, сокрушительную волну, и мы были готовы встретить любой шторм, который ждал нас впереди.
Продолжение следует...