Глава 9
В ту ночь я так и не смогла уснуть. Заперевшись в своей комнате, я сидела на подоконнике, обняв колени, и смотрела на пустую, залитую лунным светом улицу. В ушах до сих пор стоял глухой звук удара и испуганный визг шин улетающей машины Кёну. Но страшнее всего были его последние слова. «Тогда не спрашивай». Его глухой, надломленный голос буквально выжег во мне всё живое. Он не стал отрицать. Он просто закрылся, оставив меня наедине с этой сводящей с ума неизвестностью.
Я несколько раз порывалась спуститься на первый этаж, найти аптечку и обработать его разбитые костяшки. Я представляла, как его пальцы сейчас опухают и болят. Но гордость и страх снова наткнуться на его ледяную стену удерживали меня на месте. К полуночи вернулись уставшие родители, тихо прошуршали наверх в свою спальню, и дом окончательно погрузился в гнетущий сумрак.
Я наивно думала, что утро принесёт хоть какое-то облегчение. Что мы снова сядем за стол, будем обмениваться злыми взглядами, и эта привычная холодная война продолжится.
Но я ошибалась. Худшее было впереди.
Воскресное утро встретило меня мёртвой тишиной. Когда я спустилась на кухню, мамы и отчима снова не было — они уехали на какой-то утренний бранч с партнёрами. Но на кухонном острове не было и следа Джухуна. Его привычная чашка стояла чистой в шкафу, а в доме пахло лишь остывшим воздухом.
Я заглянула в гостиную — пусто. Поднялась на второй этаж и, переступив через собственную гордость, тихо постучала в его дверь.
— Джухун? — позвала я, затаив дыхание.
Ответа не последовало. Я осторожно толкнула дверь. Она оказалась незапертой.
Комната Джухуна была в идеальном порядке: заправленная постель, закрытый ноутбук на столе, никаких разбросанных вещей. Словно здесь уже давно никто не жил. Единственное, что указывало на его спешный уход — пустой стакан из-под воды на тумбочке.
Я спустилась во двор. Его черного матового внедорожника на парковке не было. ворота были заперты.
«Наверное, поехал к Минхо или другим парням из банды», — подумала я, пытаясь унять странное, липкое чувство тревоги, которое внезапно зашевелилось в груди. Он просто разозлился и уехал. Это нормально для него.
Но когда наступил вечер, а машина Джухуна так и не вернулась, тревога переросла в панику. Родители вернулись около восьми вечера. Мама, заметив моё бледное лицо, удивлённо спросила, где Джухун, на что отчим лишь спокойно махнул рукой:
— Да ладно тебе, дорогая. Парень уже взрослый. Наверное, остался у Минхо на ночь, у них вечно какие-то ночные посиделки или подготовка к заездам. Не маленькие уже.
Я промолчала. Я не могла сказать им, что их «взрослый сын» вчера устроил кровавую бойню у ворот дома.
В понедельник утром Джухун не появился к завтраку. Мне пришлось добираться до школы на автобусе. Весь путь я судорожно сжимала телефон в руках, то и дело заходя в чат с ним. Наша переписка была пустой — пара дежурных фраз о ключе от дома и расписании родителей. Я тысячу раз наберала текст: «Где ты? С твоими руками всё нормально?», но каждый раз стирала. Нельзя. Я пообещала себе не лезть в его жизнь.
В школе всё стало ещё хуже. Как только я переступила порог, на меня обрушилась лавина шепотков. Кёну не пришёл на занятия — Минхо утром громко объявил, что капитан футбольной команды «подхватил сильный грипп» и взял больничный на неделю. Но все прекрасно понимали, какой это был грипп. Лицо Минхо при виде меня стало каменным. Он больше не улыбался и не отпускал шуточки. Когда я попыталась подойти к нему у расписания, он просто развернулся и ушёл в противоположную сторону.
Джухуна не было на уроках. Его парта в кабинете литературы пустовала, заставляя меня то и дело бросать туда тревожные взгляды.
Он впервые за всё время исчез.
Не отвечал на звонки отца (я слышала, как отчим вечером раздраженно бубнил себе под нос, удерживая трубку у уха). Не появлялся дома. Не писал никаких сообщений в общие чаты.
Прошёл вторник. Затем среда. Дом без него казался огромным, холодным и чужим. Каждая деталь — разбитая и аккуратно убранная мамой кружка, косяк двери на кухне, где он прижимал меня к стене, лестница, по которой он летел вниз, чтобы защитить... или уничтожить Кёну — всё напоминало о нём.
Я ловила себя на том, что часами сижу в гостиной, уставившись на стеклянный журнальный столик, где ещё несколько дней назад горел его телефон с сообщением: «Она тебе нравится. Признай уже».
В четверг вечером я сидела в своей комнате, обхватив голову руками. Внутри меня бушевал настоящий пожар из чувства вины, страха и какого-то дикого, невыносимого одиночества. Я не могла нормально есть, не могла учиться. Мой взгляд то и дело возвращался к темной комнате за стеной.
И почему-то именно тогда я, Суа, окончательно и отчетливо поняла, насколько сильно и прочно привыкла к нему. К его тяжелым шагам по коридору посреди ночи. К его резкому, хриплому голосу. К его упрямому взгляду в столовой. И даже к его невыносимому, собственническому контролю. Он заполнил собой всю мою жизнь с первого дня, согнал все мои защитные барьеры в порошок, а теперь просто исчез, оставив после себя сосущую пустоту в груди.
Я вытащила телефон, отыскала его контакт. Мои пальцы дрожали так сильно, что я едва попадала по буквам.
«Джухун, пожалуйста. Где ты? Вернись домой», — отправила я, зажмурив глаза от собственного бессилия.
Сообщение осталось висеть с одной серой галочкой. Он был не в сети.
В пятницу вечером родители снова уехали на благотворительный вечер. Я осталась одна в огромном, погруженном в полумрак доме. На улице шел проливной дождь, крупные капли с глухим стуком бились в панорамные окна гостиной.
Я сидела на полу возле дивана, завернувшись в теплый плед, и безучастно смотрела в экран телевизора, где шёл какой-то дурацкий фильм. На часах было уже одиннадцать вечера.
Вдруг в тишине дома раздался тяжелый, скрежещущий звук.
Входная дверь медленно открылась.
Я мгновенно сбросила плед и вскочила на ноги. Сердце забилось в груди со скоростью отбойного молотка. Шаги в прихожей были медленными, тяжелыми, волочащимися. Вода с шумом капала на паркет.
Я выбежала в холл. На пороге стоял Джухун.
Его черная куртка была насквозь мокрой и тускло блестела от дождевых капель, темные волосы облепили лоб, а с лица стекали тонкие струйки воды. Но хуже всего было то, что его правая рука была наглухо забинтована грязным медицинским бинтом, сквозь который проступали сухие бурые пятна крови. Он выглядел измотанным, бледным и диким, словно всю эту неделю провел в каком-то аду.
Он медленно поднял голову, и наши взгляды встретились в полумраке прихожей. В его глазах не было прежней злости — там осталась лишь бесконечная, глухая усталость.
— Джухун... — тихо, сорвавшимся на плач голосом выдохнула я, делая шаг к нему.
Продолжение следует...