глава 34
Прошёл месяц с той ночи.
Я перестала считать дни в какой-то момент. Сначала я считала — первый день, второй, десятый. Я ждала, что он напишет. Что он придёт. Что скажет, что ошибся и хочет всё исправить. Но он не писал и я перестала ждать.
Я больше проводила время с подругами. Катя таскала меня по кафе, Лера заставляла смотреть фильмы и обсуждать их, чтобы я не думала о нём. Яна присылала смешные мемы и пыталась рассмешить меня. Иногда у неё получалось — я улыбалась, но улыбка не доходила до глаз, и они это видели. Они не говорили ничего, просто были рядом. Молчали, когда я молчала. Говорили, когда я начинала говорить. И это было единственное, что держало меня на плаву.
Я усерднее готовилась к ЕГЭ, потому что до него осталось полтора месяца. Садилась за стол утром и сидела до вечера, заставляя себя решать задачи, писать сочинения, заучивать правила. Учебники, тетради, конспекты. Всё смешалось в голове в одну сплошную кашу, сквозь которую иногда пробивалась только одна мысль — его лицо, его голос, его слова: «я хочу свободы».
Иногда по ночам я доставала его футболку, ту самую, серую. Я не носила её больше — она лежала в ящике, в самом низу, под другими вещами. Но иногда, когда становилось особенно больно, я доставала её, прижимала к лицу и вдыхала запах. Он становился слабее с каждым днём, почти исчезал, но я всё равно искала его. И плакала. А потом злилась на себя за то, что всё ещё не могу выбросить эту футболку. За то, что всё ещё люблю его.
Репетиции вальса стали пыткой. Я приходила в зал, вставала в пару с ним, но держалась на расстоянии. Моя рука лежала на его плече, его — на моей талии, но между нами была пустота. Я не смотрела ему в глаза, не улыбалась. Я просто делала шаги, поворачивалась, кружилась — и ждала, когда всё закончится. Иногда я чувствовала, как его пальцы чуть сжимаются на моей талии, будто он хотел притянуть меня ближе. Но оставалась на месте — холодная, закрытая, недоступная. Пусть лучше думает, что мне тоже плевать.
— Алина, — сказал он однажды, когда мы остались вдвоём в углу зала. Мы только что закончили танец, и он не убирал руку с моей талии.
Я подняла голову. Впервые за долгое время я посмотрела ему в глаза — и увидела в них что-то, чего не видела раньше. Боль. Раскаяние. Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло, но я заставила себя остаться твёрдой.
— Что? — спросила я. Голос был ровным, чужим.
— Ты на меня злишься? — спросил он.
— Нет, — сказала я. — Я просто танцую.
Я хотела сказать больше. Хотела спросить, почему он не написал, почему не пришёл, почему не попытался объясниться. Но я промолчала и отошла к Кате, чувствуя его взгляд на своей спине. Она кивнула мне — мол, держись. Я держалась.
Дома мама начала замечать изменения во мне.
— Алина, что с тобой? — спросила она однажды вечером, когда я сидела за столом и смотрела в одну точку, не видя учебника перед собой. — Ты уже две недели ходишь как тень. Что-то случилось?
— Всё нормально, — ответила я. — Просто устаю.
— Ты грустная, — сказала она, и в её голосе была тревога. — Я вижу. Ты можешь мне сказать.
Я смотрела на неё и чувствовала, как слёзы подступают к горлу. Я хотела рассказать ей всё — про Ваню, про его слова, про то, что я люблю его, а он не хочет меня по-настоящему. Но я не могла. Слова застревали в горле, и я просто покачала головой.
— Всё хорошо, мам. Правда. Просто ЕГЭ.
Она поверила, поцеловала меня в макушку и вышла из комнаты. Я осталась одна — с учебниками, с тишиной, с болью, которая никуда не уходила.
Я больше не заходила на его стримы. Не открывала Твич. Удалила приложение с телефона. А потом установила заново. А потом снова удалила. Я не заходила ни разу за весь месяц. Заставляла себя не смотреть, не проверять, не знать.
Но в один вечер я сдалась...
Я лежала на кровати, смотрела в потолок и чувствовала, как пустота внутри становится невыносимой. Она заполняла каждую клетку моего тела, давила на грудь, мешала дышать. Я знала, что не должна заходить. Знала, что это будет больно. Но я взяла телефон, установила приложение заново и вошла.
Зелёная точка горела. Он был онлайн, стримил.
Я нажала на уведомление, и экран засветился. Он появился передо мной — и я перестала дышать.
Ваня сидел в своей комнате, но он был другим. Не тем, кого я помнила — живой, улыбающийся, с блестящими глазами. Он выглядел уставшим, разбитым, почти сломленным. Тени под глазами, сжатая челюсть, опущенные плечи. Он просто сидел и смотрел в одну точку, иногда переводя взгляд на чат, но не отвечая.
Я смотрела на него, и внутри меня всё оборвалось. В груди стало тесно, как будто кто-то сжал мои лёгкие. Дыхание сбилось, стало поверхностным, частым. Я чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как кровь стучит в висках. В глазах потемнело — на секунду, только на секунду, но я успела испугаться, что сейчас упаду в обморок.
Чат беспокоился. Строчки бежали одна за другой:
«Ваня, ты где?»
«Привет!»
«Что-то случилось?»
«Ты какой-то грустный сегодня»
Он не отвечал. Просто смотрел в монитор, и я видела, как его глаза бегают по строкам, но не задерживаются ни на одной. Он был где-то далеко. Внутри себя. В той темноте, куда не пускал никого.
Я хотела написать ему. Я хотела сказать что-то, что заставило бы его улыбнуться. Но я боялась. Мои пальцы дрожали, когда я взяла телефон в руки. Они не слушались, не попадали по буквам. Я несколько раз стирала одно и то же слово, потому что руки тряслись так сильно, что я не могла написать ничего внятного.
Я закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. Ещё один. Когда я открыла их, дрожь немного утихла.
Я начала печатать.
arreis89: «Ты какой-то грустный»
Я нажала «отправить», и моё сердце забилось быстрее. Я смотрела, как сообщение появляется в чате. Как оно медленно поднимается вверх, теряясь среди других строчек.
Он прочитал. Я видела, как его глаза остановились на моём нике. Он задержался на нём дольше, чем на остальных сообщениях. Дольше, чем надо было, чтобы просто пробежать взглядом. Я видела, как его плечи чуть расслабились, как дыхание стало глубже. На секунду мне показалось, что он улыбнулся — краешком губ, почти незаметно. Но он не ответил. Он просто смотрел на мой ник, и я смотрела на него, и между нами было только это — тишина, экран и моё сердце, которое колотилось так громко, что я боялась — он услышит.
Я написала снова. Пальцы всё ещё дрожали, но я заставляла их двигаться. Буква за буквой.
arreis89: «Расскажи, что случилось»
Я отправила и затаила дыхание. Мои глаза не отрывались от его лица. Он смотрел на моё сообщение, и я видела, как его губы чуть дрогнули. Он колебался.
Потом он откинулся на спинку стула, провёл рукой по лицу — устало, медленно. И заговорил, глядя куда-то в сторону, как будто не в камеру, а в пустоту перед собой.
— Я не знаю, как объяснить, — начал он, и голос был глухим, тяжёлым. — Всё было нормально. Я думал, что всё под контролем. А потом я просто... накосячил. Пиздец как. Сказал не то. То, что нельзя было говорить. Или я так думал, но оказалось, что я ошибался. Я не знаю...
Он замолчал, провёл пальцами по волосам, взъерошил их.
— В общем, я обидел человека. Не специально. Я думал, что так будет лучше. Что я поступаю правильно. А теперь сижу и не понимаю, зачем я это сделал. Зачем мне было нужно то, что я сказал? — он усмехнулся, горько, без тени веселья. — Теперь я не знаю, что правильно.
Чат закидал его вопросами. «Кто?», «Что случилось?», «Расскажи подробнее». Но он покачал головой, словно стряхивая мысли.
— Неважно, — сказал он. — Наверное, я просто не умею разбираться в себе. В том, что я чувствую. Мне всегда было проще убежать, чем остаться и бороться. А теперь я остался один, и это моя вина.
Он замолчал. Долго, тяжело. Я слышала, как он дышит — прерывисто, как будто ему трудно было держать себя в руках. Я ждала, что он скажет ещё что-то. Что назовёт имя. Что скажет: «Я говорю о тебе, Алина».
Но он вдруг резко выпрямился, потянулся к клавиатуре.
— Ладно, — сказал он, и голос стал другим — бодрее, почти нарочито весёлым. — Хватит ныть. Давайте во что-нибудь сыграем? Есть у меня одна игрушка, давно хотел попробовать.
Чат обрадовался. Сообщения побежали про игру, про то, что они хотят посмотреть. Он уже переключился, открывал игру, настраивал звук, и я видела, как он улыбается — но улыбка была натянутой, неестественной. Он просто уходил от разговора.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё замирает. Он говорил о каком-то человеке. Он сказал, что обидел кого-то. Но он не назвал имени, не сказал, кто это. Он был так уклончив, так расплывчат.
Может быть, я ошиблась и он говорил не обо мне? Может быть, есть кто-то ещё. Кто-то, кого он обидел. Кто-то, кого он любит на самом деле, а я просто придумала себе... Дура!
Я смотрела, как он уже включил игру, как начал что-то комментировать, как его голос стал ровным и спокойным. Как будто ничего не было. Как будто той минуты, когда он чуть не сорвался, не случилось.
Я выключила телефон. Отложила его в сторону. Лёжа на кровати, я смотрела в потолок и чувствовала, как внутри всё сжимается.
Он говорил о ком-то. Может быть, обо мне. Может быть, нет. Я снова ничего не знала. Я снова гадала. И это было хуже, чем боль, потому что это была неизвестность.