глава 33
Я закрыла лицо руками, но слезы просачивались сквозь пальцы. Я плакала тихо, чтобы он не услышал, чтобы он не знал, как мне больно. Чтобы не видел меня такой — разбитой, ненужной, выброшенной. В подъезде было холодно и я дрожала. От холода, от слёз, от того, что внутри меня образовалась пустота, которую невозможно было заполнить.
Телефон завибрировал в кармане.
Катя: «Алин, ты там как? Всё хорошо? Мы ждём внизу»
Я смотрела на экран и не могла ответить. Слёзы застилали глаза, буквы расплывались.
Я не смогла ничего ответить. Встала с лестницы, вытерла слёзы рукавом, хотя они всё равно текли. Спустилась вниз, толкнула тяжёлую дверь подъезда и вышла на улицу.
Ветер ударил в лицо — холодный, ночной, и он смешивался со слезами, которые всё ещё текли по моим щекам. Катя и Лера стояли у фонаря, прижавшись друг к другу, чтобы не замёрзнуть. Когда они увидели меня, их лица изменились — сначала тревога, потом понимание, потом боль.
— Алина, — Катя рванула ко мне первой. — Алин, что случилось?
Я не могла говорить. Я открыла рот, но вырвался только всхлип — громкий, жалкий. Лера подошла и обняла меня, и я упала в их объятия, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— Тише, — шептала Лера. — Тише. Мы здесь.
— Пойдём отсюда, — сказала Катя, поднимая меня с асфальта.
Они повели меня к такси, поддерживая под руки. Я села на заднее сиденье, Катя — рядом, Лера — спереди. Всю дорогу я молчала, глядя в окно на огни, которые плыли мимо. Катя сжимала мою руку, Лера иногда оборачивалась, но ничего не говорила.
Мы зашли в Лерину квартиру. Я разулась и сразу пошла в комнату, упала на кровать лицом в подушку. Слёзы снова полились — бесконечные, горькие, как будто внутри меня открылся кран, который невозможно было закрыть.
Катя села рядом, Лера принесла воду. Они не говорили — просто сидели, ждали, гладили меня по спине. Я взяла стакан с водой трясущимися руками, сделала глоток.
— Он сказал, что не хочет отношений, — выдавила я наконец. Голос был хриплым до жути. — Что ему хорошо со мной, но без обязательств. Что мы просто... хорошо проводим время.
Катя сжала кулаки. Лера закрыла глаза.
— Урод, — сказала Катя. — Просто урод.
— Я думала, что он другой, — я вытерла слёзы, но они не останавливались. — Я думала, что между нами что-то настоящее.
— Алина, — Лера взяла меня за руку. — Ты ни в чём не виновата. Слышишь? Он просто не готов. Или не тот, кем ты его считала.
— Я знаю, — я всхлипнула. — Я знаю. Но мне так больно. Я его... я его люблю. Наверное. Я не знаю.
Катя обняла меня за плечи. Лера погладила по голове. Мы сидели так минут десять — три девчонки на старой Лериной кровати, в тихой комнате, под светом настольной лампы.
— Алина, — Катя заглянула мне в глаза. — Ты можешь нам всё рассказать. Мы не судим. Мы просто хотим помочь.
Я посмотрела на неё. Потом на Леру. Потом опустила глаза.
— Я не знаю, с чего начать, — сказала я.
— С начала, — Лера сжала мою руку. — С того, что ты чувствуешь. Тебе нужно просто выговориться.
Я выдохнула. Собралась. И слова потекли — сначала медленно, потом быстрее, будто прорвало плотину.
— Он... он стример. Ваня. У него канал на Твиче. Он там играет, болтает с чатом, смотрит фильмы. Уже больше года. У него почти двадцать тысяч подписчиков.
Катя и Лера молчали. Смотрели на меня во все глаза.
— Я узнала случайно. Месяц назад. Нашла его стрим, сначала хотела скинуть вам — поржать. Но забыла. А потом... потом стала смотреть. Просто так. Сначала от скуки, потом — потому что мне стало интересно. Он там другой. Не как в школе. Он там разговаривает с людьми, отвечает на вопросы. Рассказывает про жизнь. Про то, что боится ЕГЭ. Про то, что не знает, куда поступать. Про то, что чувствует себя одиноким даже в компании.
Я замолчала. Слёзы снова подступили к горлу. Перед глазами сразу пронеслись отрывки из его стримов — как он смеется, улыбается, молчит, грустит.
— И мне казалось, что мы похожи. Что он понимает меня. Что я понимаю его. Я думала... я думала, что если мы встретимся в реальной жизни, то всё сложится. Что мы — родственные души.
— А он знает, что ты смотрела его стримы? — спросила Лера.
— Нет, — я покачала головой. — Я там под другим ником. Он не знает. Я боялась сказать. Думала, он подумает, что я сумасшедшая. Или что я следила за ним.
— Ты и следила, — тихо сказала Катя.
— Я знаю, — я вытерла слёзы. — Но не поэтому. Не потому, что он мне нравился. Сначала он мне не нравился вообще. Я просто смотрела. А потом... потом он начал мне нравиться. Через экран. А потом в школе я увидела его по-настоящему. И всё так закрутилось.
Лера обняла меня. Катя молчала, переваривая.
— Ты поэтому спрашивала про хобби? — спросила Лера. — Про то, можно ли стесняться своих увлечений?
— Да, — кивнула я. — Он стесняется. Никто в школе не знает. Я первая, кому он сказал. То есть не первая... я сама узнала. Но он не знает, что я знала до того, как он сказал мне.
— Господи, Алина, — Катя провела рукой по лицу. — Как ты это носила в себе?
— Не знаю, — я всхлипнула. — Думала, что если мы будем ближе, я ему расскажу. Что мы посмеёмся. Что он поймёт. А теперь... теперь неважно. Он не хочет отношений. Зачем ему знать? Я всегда считала, что если ты целуешься с кем-то, значит ты хочешь отношений с ним. А он... он считает по другому. Господи, меня просто использовали...
Катя встала. Прошлась по комнате. Потом вернулась, села напротив.
— Слушай, — сказала она. — То, что он стример — это вообще не важно. Важно, что он мудак. Он воспользовался тобой. Ты пришла к нему с открытым сердцем, а он сказал «просто хорошо проводим время».
— Но ты сильная, — Лера погладила меня по спине. — Ты справишься.
Я не была уверена, но кивнула.
Мы проговорили до двух ночи. Я рассказала всё — про стримы, про то, как впервые написала в чат, про то, как он отвечал мне, про вальс, про его комнату, про кота. Про то, как я сидела в углу его кровати и смотрела, как он стримит. Девочки слушали, задавали вопросы, обнимали.
А под утро мы уснули втроём на Лериной кровати — в обнимку, как маленькие.
Прошло пару дней. В школе он на меня смотрел. Я чувствовала его взгляд — на математике, на биологии, в столовой. Но я не поднимала головы. Делала вид, что не замечаю. Он не писал и я тоже не писала.
На репетиции вальса я приходила, вставала в пару с ним, но держалась на расстоянии. Не смотрела в глаза. Не улыбалась. Моя рука лежала на его плече, его — на моей талии, но между нами был вакуум.
— Алина, — сказал он однажды, когда мы остались вдвоём в углу зала.
Я подняла голову.
— Что?
— Ты на меня злишься?
— Нет, — сказала я. — Я просто танцую.
Он хотел сказать что-то ещё, но я отошла к Кате. Она кивнула мне — мол, держись.
Я держалась, но по ночам плакала. Натягивала его футболку на лицо — ту, серую, которая всё ещё пахла им — и рыдала в подушку. А потом злилась на себя. За то, что не могу выбросить. За то, что всё ещё люблю. За то, что он не хочет меня по-настоящему.