глава 21
После кино мы пошли к Кате.
Её комната была такой же, как она сама: аккуратной, светлой, с идеально заправленной кроватью и полкой с книгами, которые никто не читал. Мы расселись кто куда: Лера на кресле, поджав ноги, Яна на полу, прислонившись спиной к кровати, я на краю кровати, сжимая в руках подушку, которая пахла Катиным шампунем.
Катя закрыла дверь и встала напротив, скрестив руки на груди. Она была похожа на следователя, который собирается допрашивать преступника. Я даже улыбнулась про себя — но улыбка вышла нервной.
— Выкладывай, — сказала она.
— Что выкладывать? — я сделала непонимающее лицо. Получилось неубедительно. Я чувствовала, как горят щёки.
— Не прикидывайся. Мы не слепые.
Лера поправила очки — привычное движение, которое я видела тысячу раз. Яна отложила телефон, повернулась ко мне всем корпусом. Все трое смотрели на меня. В их взглядах было любопытство, тепло и лёгкая насмешка — но не злая.
— Алина, — Лера сказала мягко. — Ты на него смотрела весь фильм. Не отрываясь. Мы видели.
— Я смотрела фильм, — возразила я. Голос звучал жалко даже для меня.
— Ты смотрела на него, — поправила Яна. — А фильм — так, фоном.
Я замолчала. Поняла, что спорить бесполезно. Катя подошла, села рядом, взяла меня за руку. Её ладонь была тёплой и сухой.
— Алин, мы твои подруги. Ты можешь нам сказать.
Я смотрела в пол, на ворс ковра — бежевый, мягкий, с узором из кругов. Я чувствовала, как краснеют щёки, как жжёт кожу, как сердце колотится где-то в горле. Говорить об этом вслух — значит сделать чувства реальными. А если они станут реальными, их уже нельзя будет спрятать обратно. Они будут жить своей жизнью, вне меня.
— Он мне... интересен, — сказала я тихо. — Больше, чем просто интересен.
— В смысле? — не поняла Яна. Она склонила голову, вглядываясь в моё лицо.
— В смысле... — я запнулась. Слова давались с трудом, как будто их вытаскивали из меня пинцетом. — Я постоянно о нём думаю. Проверяю, когда он в сети. Жду, когда он напишет. Смотрю на него в школе и не могу отвести взгляд. А когда он смотрит на меня, у меня внутри всё переворачивается. В прямом смысле. Как будто я падаю с высоты.
Я замолчала. Катя сжала мою руку.
— Ты влюбилась, — сказала она. Просто. Без насмешки. Без удивления.
— Это странно, — я подняла глаза. — Мы почти не общались до недавнего времени. А теперь я... не знаю. Он просто взял и поселился у меня в голове. И в сердце. И везде.
— Это не странно, — Лера поправила очки. — Это нормально. Ты не выбираешь, кто тебе нравится.
— Но мы так мало знаем друг друга, — я чувствовала, что оправдываюсь, и это было глупо. — Я не понимаю, откуда взялись эти чувства. Мы просто сидели рядом в кино. Он убрал волосы с моего лица. Он положил руку на спинку моего кресла. И я... я просто растаяла.
Яна откинулась на спинку кресла. В её глазах мелькнуло понимание.
— Алина, — сказала она. — Чувства не берутся от количества проведённых вместе часов. Они просто возникают. Ты не виновата. Это не зависит от того, сколько вы разговаривали или не разговаривали.
Я смотрела на них — на Катю, которая держала меня за руку, на Леру, которая улыбалась краем губ, на Яну, которая не язвила. И мне стало легче. Не потому, что они сказали что-то гениальное. А потому что они были рядом. И я не была одна со всем этим.
— Ты ему нравишься, — сказала Катя.
— Откуда ты знаешь? — я сглотнула. Горло пересохло.
— Он весь фильм на тебя смотрел. Ты не видела, а мы видели.
Я замерла.
— Правда?
— Правда, — кивнула Лера. — Он смотрел на экран, потом на тебя. Потом снова на экран. Всё время. А когда ты смотрела на него, он отводил взгляд.
— То есть... — я не могла закончить предложение. Мысль была слишком огромной, чтобы удержать её в голове.
— То есть, — Яна усмехнулась. — Ты ему интересна.
Я не знала, что с этим делать. Внутри что-то затрепетало — маленькое, хрупкое, похожее на надежду. Оно пульсировало в груди, как второе сердце.
— И что мне делать? — спросила я шёпотом.
— Ничего, — сказала Яна. — Просто продолжай общаться. Всё само решится.
Я кивнула. Мы переключились на другую тему — Лера рассказала про свою маму, которая заставила её мыть окна в каникулы, Катя пожаловалась на подготовительные курсы, где было скучно и сложно. Обычные разговоры. Жизнь шла своим чередом.
Но внутри меня что-то изменилось. И я знала, что это уже не вернётся назад.
Вечером я зашла на стрим.
Это было как наркотик — я не могла не зайти. Мои пальцы сами открывали приложение, сами находили его канал. Я уже не боролась с этим. Я сдалась. Просто позволила себе быть той, кто смотрит на него в темноте своей комнаты.
deepins начал трансляцию. Заголовок: «Кино, каникулы, болтовня».
Я устроилась на кровати, подтянула одеяло до подбородка. Телефон лежал на груди, светя в потолок. Комната была тёмной, только экран освещал моё лицо.
Ваня был в хорошем настроении. Он сидел в своей обычной футболке, с котом на коленях, улыбался в камеру. Гирлянда мигала на заднем плане. Он рассказывал про фильм, про то, как классно провёл время, про то, что комедия оказалась лучше, чем он ожидал.
— Смешнее всего было, когда собака убежала, а герой за ней, — он улыбнулся, и моё сердце сжалось от этой улыбки. — Весь зал ржал. Ну и я тоже.
Чат спрашивал про детали. Он отвечал, шутил, подкалывал зрителей. Всё как обычно. Я смотрела на его лицо, на его руки, на его губы. Я запоминала каждое движение, каждое слово.
«А с кем ты ходил?» — спросил кто-то.
— С классом, — сказал Ваня. — С одноклассниками. Сидели в одном ряду, смеялись. Хорошо, что есть такие моменты. Потом будем вспоминать.
Он не упомянул меня. Не сказал ничего особенного. Я не должна была расстраиваться — и не расстраивалась. Но что-то кольнуло внутри. Маленькая, острая иголочка.
Для него я просто часть класса. Один человек из двадцати пяти. А для меня — он весь мир. Как это может быть так несправедливо?
Я выключила стрим раньше, чем он закончился. Легла на кровать, уставилась в потолок. Мысли путались, как клубок ниток, который кто-то размотал и не может собрать обратно.
Прошли два дня. Ваня не стримил.
Первый день я не придала значения. «Отдыхает», — сказала я себе. «Ему нужно время». Второй день я начала волноваться. Проверяла Твич каждые полчаса — обновляла страницу, смотрела, не загорелась ли зелёная точка у его аватарки. Ничего. Каждый раз — ничего.
Может, он заболел? Уехал куда-то? Просто устал и хочет отдохнуть?
Я хотела написать ему в личку. Просто спросить: «Всё в порядке? Ты пропал». Я открывала диалог, смотрела на его аватарку — на его лицо, улыбающееся с экрана — и пальцы замирали над клавиатурой.
Если я напишу, он подумает, что я слежу за ним. Что я жду его стримов. Что я...
Что я и делала. Но он не должен был этого знать.
Я откладывала телефон. Через час снова брала. Снова откладывала. Внутри всё ныло, как зуб перед визитом к стоматологу.
На второй вечер я уже почти решилась. Написала в черновиках: «Привет, ты в порядке?» — и стёрла. Потом: «Всё хорошо?» — стёрла. Потом: «Извини за беспокойство, просто...» — не закончила.
Почему мне так страшно? Он же не кусается. Он просто парень. Обычный парень.
Поздно вечером, когда я уже легла спать и почти отключилась — сознание плыло, тело было тяжёлым, веки слипались — телефон завибрировал.
Уведомление: deepins начал трансляцию.
Я открыла глаза. Сердце стукнуло раз, другой. Глаза слипались, но я нажала на уведомление.
Ваня сидел в своей комнате. Но он был другим. Не таким, как всегда.
Он не улыбался. Гирлянда мигала на заднем плане, но он сидел в темноте, подсвеченный только экраном монитора. Кот спал на столе, свернувшись клубком, рыжий бок мерно вздымался. Ваня смотрел в одну точку, перебирал пальцами край стола — туда-сюда, туда-сюда, как будто это было единственное движение, которое он мог контролировать.
Он ничего не говорил.
Чат писал, но он не отвечал.
«Ваня, ты где?»
«Привет!»
«Что-то случилось?»
«Вань, ау»
Он читал. Я видела, как движутся его глаза — как они бегают по строкам, как задерживаются на одном сообщении, потом на другом. Но он молчал. Просто сидел и смотрел в монитор.
Я смотрела на него и не узнавала. Тот Ваня, который смеялся над чипсами и ругался на игру, исчез. На его месте сидел кто-то уставший, грустный, почти сломленный. Под глазами залегли тени, плечи были опущены, губы сжаты в тонкую линию.
Что случилось? Почему он не говорит?
Чат не унимался. Кто-то написал про игру, кто-то спросил про погоду, кто-то прислал смешную гифку. Ваня молчал. Он смотрел на сообщения, но не видел их. Я чувствовала это — он был где-то далеко. Внутри себя. В той темноте, куда не пускал никого.
Тогда я написала.
arreis89: «Спать иди»
Он прочитал. Долго смотрел на моё сообщение. Я видела, как его глаза остановились на моём нике, как он задержался на нём дольше, чем на остальных. Потом он ответил — хрипло, тихо, почти не разжимая губ:
— Не пойду.
Чат забеспокоился.
«Ваня, что случилось?»
«Ты можешь сказать»
«Мы здесь, ты не один»
Он снова замолчал. Я смотрела на экран, на его лицо, на тени под глазами, на то, как он сжимает край стола так сильно, что побелели костяшки. И сердце сжималось от боли — не моей, его. Я чувствовала её через экран, через километры, через все эти цифры и пиксели.
arreis89: «Что-то случилось. Вижу по глазам»
— Ничего не случилось, — сказал он. — Просто день тяжёлый.
«Расскажи»
«Мы послушаем»
«Ваня, не держи в себе»
Он покачал головой. Медленно, устало, как будто у него не было сил даже на это движение.
— Не хочу. Просто посижу с вами. Можно?
Чат написал «можно» и «всегда можно» и кучу сердечек. Ваня кивнул и снова уставился в монитор.
Он не играл. Не болтал. Просто сидел и читал чат. Иногда его глаза останавливались на одном сообщении, и тогда он чуть заметно улыбался — краем губ, без тепла, как автомат.
Он отвечал редко. Односложно.
— Ага.
— Нормально.
— Спасибо.
Но когда я писала, он задерживался на моём сообщении дольше. Каждый раз. Я замечала это — как его глаза находят мой ник, как они останавливаются, как он чуть заметно расслабляет плечи.
arreis89: «Ты не обязан говорить, если не хочешь. Но мы здесь»
Он прочитал. Посмотрел в камеру. На секунду мне показалось, что он смотрит прямо на меня — сквозь экран, сквозь километры, сквозь всю эту дурацкую анонимность. Его глаза встретились с моими — я знала, что это невозможно, но я чувствовала это.
— Спасибо, arreis89, — сказал он тихо. Голос дрогнул, стал мягче. — Ты всегда знаешь, что сказать.
Я здесь. Я всегда здесь. Но ты не знаешь, кто я. Ты думаешь, я просто чужой ник на экране. А я — та, кто смотрел на тебя в кино. Я та, кто влюблена в тебя до боли.
Мы молчали. Он — в своей комнате. Я — в своей. Чат иногда писал что-то, но Ваня почти не отвечал. Он просто сидел и смотрел в одну точку, уставший, грустный, живой.
Я хотела обнять его. Погладить по голове. Сказать, что всё будет хорошо. Что я рядом. Что я никуда не уйду.
Но я могла только писать в чат под чужим ником.
arreis89: «Я пойду спать. И ты иди. Завтра новый день»
Он прочитал. Молчал долго. Смотрел на моё сообщение, на мои слова. Я видела, как его губы чуть дрогнули — не улыбка, что-то близкое к благодарности.
— Ладно, — сказал он. — Уговорила.
Чат попрощался. Ваня махнул рукой — медленно, устало — и отключился.
Экран погас. Комнату накрыла темнота.
Я лежала в темноте, смотрела в потолок и чувствовала, как по щеке течёт слеза. Она была тёплой и солёной. Я не вытирала её.
Почему я не могу просто написать ему? Спросить, что случилось? Предложить помощь?
— Я люблю тебя, — прошептала я в темноту. — Я люблю тебя, идиот. И ты даже не знаешь.