Письма с того берега...

__________________☆★★________________

Жизнь, как это часто бывает после бури, попыталась вернуться в привычное русло. Шум от переписки на время утих: Друг иностранец не отвечал уже неделю, и Валентин с болезненным нетерпением ждал конверта, одновременно боясь его прихода. Он снова стал идеальным сыном и учеником. Помогал маме чистить картошку, молча выслушивал её жалобы на цены и начальство, а по вечерам делал вид, что зубрит физику.

Но внутри него поселилась тишина иного рода. Это была пустота ожидания, которую не могли заполнить ни учебники, ни дежурства у знамени. Фотография уже знакомца в джинсовой куртке теперь лежала не под половицей, а между страницами «Краткого курса истории КПСС» самой нелепой и надежной маскировки, которую только можно было придумать. Жвачку он так и не решился попробовать, храня её как талисман.

В субботу мама затеяла генеральную уборку. Валентин сидел в своей комнате, делая вид, что читает журнал «Техника молодежи», но строчки расплывались перед глазами. Из кухни доносились звуки: шорох веника, скрип дверец шкафа, шум воды.

-- Валентин!

раздался голос мамы из коридора.

-- Ты свои зимние вещи доставал? Я хочу антресоль разобрать!

Валентин похолодел. Антресоль в их квартире была общей свалкой для всего старого. Там лежали его детские игрушки, отцовские инструменты... и стопка старых журналов и книг, среди которых он и спрятал самое ценное.

-- Нет, мам! Не доставал!

крикнул он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

-- Давай я сам потом посмотрю!

-- Да ладно, я сама справлюсь, ответила она, и через секунду Валентин услышал скрип старой лестницы-стремянки.

Он замер, превратившись в слух. Секунды тянулись как часы. Вот скрипнула крышка антресоли. Шелест старых газет...

-- Так-так... Что тут у нас? бормотала мама.

-- Валентин, а это чьи журналы иностранные?

У Валентина перехватило дыхание. Он вскочил с кровати, но ноги словно приросли к полу. Он слышал, как она спускается со стремянки. Затем шаги приблизились к двери его комнаты. Дверь открылась без стука.

Мама стояла на пороге. В одной руке она держала пыльную книгу Оруэлла, в другой знакомый конверт с иностранными марками. Но главное её лицо. На нём не было гнева. Только глубокая, всепоглощающая растерянность и боль. Она смотрела на него так, будто увидела призрака или чужого человека.

-- Мама, я могу всё объяснить...

начал Валентин севшим голосом, но слова застряли в горле.

Она прошла в комнату и положила находки на стол. Книга глухо ударилась о дерево. Рядом лег конверт. Мать села на край его кровати, глядя куда-то мимо него.

-- Я полезла за твоим старым портфелем, думала, Лиза могла туда игрушки закинуть...

-- А нашла вот это, она кивнула на стол.

-- И письмо. Оно не запечатано.

Валентину показалось, что пол уходит из-под ног. Друг просил быть честным. Теперь эта честность обрушилась на него камнепадом. Он стоял перед матерью голый, лишенный всех своих масок комсомольской, сыновней, человеческой.

-- Кто это?

тихо спросила она, не поднимая глаз. - Этот... Джерри? Или как ты его называешь? Друг?

-- Я не знаю, кто он, мам. Честно. Мы просто переписываемся. Про музыку, про жизнь.

-- Про жизнь...

эхом повторила она. В её голосе прозвучала такая горечь, что Валентину стало физически плохо.

-- А здесь, значит, жизни нет? Здесь тебе поговорить не с кем? Со мной? С отцом?

-- Вы не поймете! вырвалось у него громче, чем он хотел. Защитная реакция сработала автоматически.

-- Вам промыли мозги! Вы живете как в клетке и даже этого не видите! Вы говорите штампами!

Мать медленно подняла на него глаза. В них больше не было растерянности. В них был лёд.

-- Промыли мозги?

переспросила она почти шепотом, но этот шепот был страшнее крика.

-- Я работаю на двух работах, Валентин. Чтобы ты ел досыта. Чтобы у тебя были эти модные джинсы, которые ты выпрашиваешь. Чтобы у нас была крыша над головой. Это, по-твоему, клетка? Это называется выживать. И да, мы говорим штампами, потому что боимся сказать лишнее слово не тому человеку. Потому что одно неверное движение может стоить нам всего. Работы. Квартиры. Будущего.

Она взяла в руки фотографию, которая выпала из письма.

— А это твой идеал? она брезгливо, двумя пальцами, держала снимок парня в джинсовой куртке.

-- Посмотри на него. Красивый. Свободный. А ты знаешь, сколько стоит такая куртка? Такие кассеты? Эта свобода куплена деньгами, Валентин. Легко быть бунтарем, когда у тебя папа адвокат или врач. А ты предаешь всё, что мы строили. Свою страну. Свой дом.

— Это не предательство! Это поиск правды! Валентин чувствовал, как к глазам подступают слезы бессилия и злости.

-- Вы все боитесь! Боитесь жить по-настоящему!

-- А ты не боишься? мать встала. Её фигура вдруг показалась Валентину огромной и непреклонной.

-- Ты прячешься в ванной, как вор. Ты дрожишь при виде почтальона. Твоя правда пахнет иностранной жвачкой. Это не смелость, сынок. Это глупость и эгоизм.

Она подошла к окну и распахнула форточку. Холодный ноябрьский воздух ворвался в душную комнату.

— Я заберу этоэто.

сказала она твердо, сгребая со стола книгу, фото и письма.

-- Пока ты не научишься отличать настоящую дружбу от провокации. Пока не поймешь цену того, что имеешь.

-- Мам, пожалуйста! Валентин сделал шаг к ней, протягивая руку.

-- Это моё! Отдай!

-- Нет, отрезала она, отступая к двери.

— Это опасная игра. И я её прекращаю. Я люблю тебя, поэтому я сделаю это.

Она вышла из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Через минуту Валентин услышал, как щелкнул замок входной двери. Она ушла выносить мусор, забрав с собой его тайный мир.

Валентин остался один посреди разгромленной комнаты. Маска активиста сползла окончательно, обнажив испуганного пятнадцатилетнего мальчишку. Он подбежал к окну. Двор был пуст, лишь ветер гонял по асфальту сухие листья. Его мать шла к мусорным бакам, сжимая в руке сверток, который содержал всю его душу. Он смотрел ей вслед, ненавидя её за то, что она разрушила его хрупкую свободу, и любя за ту же самую заботу, которая заставляла её это делать. Он проиграл битву за право быть другим, оставшись в одиночестве на поле боя собственных амбиций.