___Глава 4 «интересы» ___
_________________♡♡♡_________________
Мать не выбросила письма. Она спрятала их. Валентин нашел сверток через два дня, когда она ушла на вечернюю смену в ателье. Он лежал на верхней полке серванта, за стопкой парадных тарелок, которые доставали только на Новый год. Это было унизительно, как будто его дневник с двойками нашли и выставили на всеобщее обозрение. Но он не стал закатывать истерику. Он просто дождался, когда в квартире стало тихо, забрал сверток, унес к себе и снова спрятал под половицей.
Он не написал Другу ни слова о случившемся. Зачем? Жаловаться на мать? Выставлять себя жертвой родительского произвола? Это было бы слабостью. Это были его проблемы, его война с системой, которая начиналась прямо здесь, в их собственной квартире. Незнакомец из-за океана не был его психологом или жилеткой для слез. Он был сообщником, а сообщники не жалуются друг другу на бытовые трудности. Они действуют.Валентин ждал. И письмо пришло.
Оно было коротким, размашистым и пахло типографской краской и чем-то еще, неуловимо заграничным.
«Valentin…
«Are you okay? Or did you decide to become the perfect cog once and for all? I’m starting to think you’re just scared....(Ты там в порядке? Или решил стать идеальным винтиком окончательно? Я начинаю думать, что ты просто струсил».....)
Валентин усмехнулся, читая это. Никакого сочувствия. Только вызов. Именно это ему сейчас и было нужно.
Он сел за стол, закрыл дверь в комнату на щеколду и начал писать ответ. Он не стал ничего объяснять про обыск, про мать, про сервант. Он просто принял новые правила игры.
«Я в порядке», вывел он на бумаге.
«Просто стало сложнее. Но это не твоя забота».
Он задумался, покусывая ручку. Врать Другу было бы так же противно, как и жаловаться ему. Нужно было перевести тему. Показать, что он не сломлен.
«Ты спрашивал про музыку» продолжил он.
Он остановился. Воспоминание было слишком ярким. Музыка была не просто набором звуков. Это был саундтрек к его внутреннему бунту. Голос был прекрасен. Каждая нота била точно в цель.
«Это... это как будто кто-то залез ко мне в голову», написал он, и слова давались с трудом, потому что казались слишком личными, слишком откровенными.
«Там есть песня "Another Brick in the Wall". Она про то, как школа убивает личность. У нас об этом даже думать запрещено, а там это поют со сцены на весь мир».
Валентин перечитал написанное. Он впервые говорил с кем-то о своих настоящих чувствах так прямо.
«Спасибо, что показал мне это».
Он запечатал конверт, оделся и вышел из дома. По дороге к почтовому ящику он прошел мимо доски объявлений у ДК, где висел плакат «Решения XXVII съезда КПСС в жизнь!». Он посмотрел на суровые лица рабочих и крестьян на плакате, потом на свой конверт с иностранным штемпелем. Контраст был разительным.
С одной стороны светлое будущее.С другой маленький бумажный прямоугольник, в котором бился пульс настоящей жизни.Он бросил письмо в ящик с чувством выполненного долга. Он не сломлен. Он просто стал осторожнее. Его переписка с Другом превратилась из юношеского бунта в настоящее подпольное движение. Теперь это была не просто игра в свободу, а реальная борьба за право быть собой под самым носом у тех, кто требовал от него быть «как все». И эта конспирация, этот риск только усиливали кайф от обладания тайной. Он больше не был просто отличником. Он был хранителем запретного знания, и это чувство было сильнее любого страха.
________________________________________
Следующее письмо от Друга было не просто письмом. Это был удар, от которого у Валентина перехватило дыхание. Внутри конверта, помимо привычного уже запаха бумаги, лежал новый артефакт,маленький, квадратный кусочек пластика с голограммой. Крышка от кассеты. Валентин перевернул её. На обороте, под логотипом Def Leppard, размашистым почерком было написано:
«You asked about music. It’s not just music. It’s energy. It’s what makes you feel alive when everything around is dead concrete. Listen. I’ll send you the cassette itself. And for now… I want to know how you feel. Not about politics. About yourself. Have you ever kissed someone?»«(Ты спрашивал про музыку. Это не просто музыка. Это энергия. Это то, что заставляет тебя чувствовать себя живым, когда всё вокруг мёртвый бетон. Послушай. Я пришлю тебе саму кассету. А пока… я хочу знать, что ты чувствуешь. Не про политику. Про себя. Ты когда‑нибудь с кем‑нибудь целовался?)»
Валентин почувствовал, как краска приливает к щекам. Вопрос был наглым, бесцеремонным, он вторгался в ту зону, о которой Валентин даже с самим собой старался не думать слишком долго. В школе нравилась Таня, но это было что-то далёкое и недостижимое, как звёзды. А здесь... здесь спрашивали прямо, в лоб.Он скомкал письмо в кулаке, сердце колотилось где-то в горле. Противно? Да. Омерзительно? Пожалуй. Но почему тогда по телу разливается странный, горячий трепет? Почему от одной этой строчки мир на секунду перестал быть серым?
Он не стал отвечать сразу. Он спрятал крышку от кассеты в книгу Оруэлла и три дня делал вид, что ничего не произошло. Но вопрос жёг его изнутри. Он ловил себя на том, что смотрит на свои руки и думает: «А что бы я ответил?».
В итоге он написал ответ. Короткий, злой и честный.
«Это не твоё дело».
Он отправил письмо и почти сразу пожалел об этом. Это прозвучало по-детски, обиженно. Он выставил себя не бунтарём, а испуганным школьником.Ответ пришёл на следующий же день.
«“I’m sorry. I went too far. Sometimes I forget that there’s not just an ocean between us, but also a damn abyss of different lives. I didn’t mean to pry into your soul.
«Listen, I’ve been thinking… You described The Wall to me so well. You really have a feel for music. What about movies? I recently watched a film. It’s kind of weird. There’s a guy who can’t tell reality from dreams and is constantly searching for meaning. It’s called Fight Club. They’d never show something like that where you are»«(Прости. Я перегнул. Иногда я забываю, что между нами не только океан, но и чёртова пропасть из разных жизней. Я не хотел лезть в душу.Слушай, я тут подумал... Ты так здорово описал мне The Wall. Ты умеешь чувствовать музыку. А что насчет кино? Я тут недавно посмотрел один фильм. Он странный. Там парень не может отличить реальность от сна, и всё время ищет смысл. Называется "Бойцовский клуб". У вас такое точно не покажут).
«And one more thing… I know it sounds like a pickup line (and I admit, it is one), but I’d really love to draw your portrait from a description. Just imagine: I’m sitting in my room with a pencil, and you’re somewhere out there, thousands of kilometres away, just existing as an image in my mind. Write to me what do you look like? Do you have light or dark hair? Are you tall? Are you more like someone who’d quietly sit in a corner of a library, or someone who’d punch a bully without a second thought?»«(И ещё кое‑что… Я знаю, это звучит как подкат (и, признаюсь, так оно и есть), но я бы очень хотел нарисовать твой портрет по описанию. Просто представь: я сижу у себя в комнате с карандашом, а ты где‑то там, за тысячи километров, просто существуешь в моём воображении как образ. Напиши мне как ты выглядишь? У тебя светлые или тёмные волосы? Ты высокий? Ты больше похож на того, кто будет тихо сидеть в углу библиотеки, или на того, кто врежет обидчику без раздумий?)»
Это был мастерский ход.
Сначала извинение, которое снимает напряжение.
Затем смена темы на общую и безопасную (кино).
И в конце новый заход, замаскированный под творческую причуду.
Валентин перечитал абзац про портрет трижды.
«Write to me, what are you like?»(Напиши мне, какой ты?)
Он посмотрел в зеркало над столом. Оттуда на него смотрел всё тот же парень с усталыми глазами. Но теперь в этих глазах появилось что-то новое: вызов и любопытство.
Ему нравилась эта игра. Нравилось, что кто-то там, в другом мире, проявляет к нему такой личный, такой нездоровый интерес. Это было похоже на то, как если бы за ним следили через замочную скважину, но ему бы это доставляло удовольствие.Он сел писать ответ.
«Я не знаю, какой я», начал он.
Он остановился. Снова покусал ручку.
«У меня тёмные волосы. Я не высокий. У меня тëмно зелëнные глаза,почти цвета болота или мха».
Он снова задумался, вспоминая фотографию Друга. Того парня с живыми глазами и наглой улыбкой.
Он запечатал конверт.
Внутри него всё дрожало от странного коктейля из страха, стыда и пьянящего чувства собственной значимости. Незнакомец хотел знать о нём всё. Он хотел нарисовать его портрет.
И Валентин понял страшную вещь: ему отчаянно хотелось быть нарисованным именно им. Хотелось попасть на этот карандашный набросок там, за океаном. Это было новое чувство, острое и болезненное, и он ещё не знал ему названия, но оно уже полностью захватило его подростковое сердце.