_Глава 2 «разочирование?»_
_________________★★★_________________
Дни тянулись за днями, похожие друг на друга как серые бетонные блоки панельных домов. Ответа от Друга не было.
Письмо с отчаянным «Я больше не могу так жить» и предложением встречи отправилось в почтовый ящик, но океан между ними, казалось, замерз и превратился в непроницаемую ледяную стену. Валентин проверял почту по три раза на дню, с замиранием сердца ожидая знакомого конверта с иностранными марками, но почтальон дядя Коля приносил лишь счета за квартиру да скучные газеты для отца.
Валентин забросил половицу обратно. Тайник опустел, оставив после себя лишь слабый запах типографской краски и мятной жвачки, который, казалось, впитался в саму древесину пола. Он снова стал идеальным: поднимал руку на уроках, дежурил у знамени, помогал маме донести тяжелые сумки из магазина. Лиза смотрела на него настороженно, но молчала, словно понимая, что его внутренняя буря временно утихла, уступив место привычной апатии.
А потом пришло письмо.
Оно отличалось от предыдущих сразу же. Конверт был толще, тяжелее. И когда Валентин дрожащими руками вскрыл его , он понял это ответ на его крик о помощи.
Письмо жгло карман школьного пиджака. Не физически, нет. Но каждый раз, когда он проходил мимо стенда с портретами ударников труда или стоял на линейке под алым знаменем, он чувствовал этот жар. Ему казалось, что все видят не его значок ВЛКСМ, а крамольный конверт во внутреннем кармане.
Он забежал в туалет на третьем этаже школы. Самый дальний, где кабинок было всего две и ими редко пользовались из-за сломанного бачка. Запах хлорки и сырости должен был отрезвить, но Валентин лишь прислонился спиной к холодной плитке и достал письмо.
«You think you’re the only one? You think I’m living in some rosy fantasy of freedom over in America? Nonsense.» (Думаешь,ты один так считаешь? Думаешь, я живу в розовых мечтах о свободе в Америки? Чушь какая-то).
Валентина передернуло. Он перечитал строчку ещё раз. И ещё.
Противно? Да. До тошноты. Это слово оскверняло всё: идеалы Павлика Морозова, стихи Маяковского, которые они зубрили, даже запах свежей типографской краски от новых учебников. Это была словесная блевотина, плевок в лицо всему, чему его учили.Но вместе с этой волной брезгливости пришло другое чувство. Огромное, теплое, похожее на выдох после того, как долго задерживал дыхание под водой.Не стыдно.
Ему не было стыдно читать это. Стыд это то, что он испытывал, когда механически повторял лозунги на собраниях, думая о новой пластинке «Pink Floyd». Стыд это маска, которую приходилось носить. А здесь... Здесь не было стыда.
Незнакомец назвал вещи своими именами. «Унылое говно». Именно так Валентин про себя называл будущее, которое ему готовили. Инженер на заводе. Женитьба по расчету. Похороны с оркестром. Всё предсказуемое, серое, безликое. Незнакомец просто озвучил его самый главный страх, облек его в грубую форму, которая резала слух, но била точно в цель.
Это было освобождение через провокацию.
Грязные словечки были ключом, который взломал замок на клетке, построенной из правильных цитат и хороших оценок. Этот язык был настоящим. Он не требовал быть идеальным. Он разрешал быть злым, уставшим и честным.
Валентин снова посмотрел на строчку: «Забей на встречу».
Внутри шевельнулась обида. Его крик души, его готовность рискнуть всем ради глотка настоящей жизни назвали «дерьмовой романтикой». Было обидно, да. Но опять же честно. Встреча действительно была глупостью, детской мечтой. Реальность была здесь, в этих острых буквах на дешевой бумаге.
Он сложил письмо вдвое, потом вчетверо. Противно ли ему держать эту бумагу? Да. Омерзительно. Как будто держит дохлую крысу.
Но выбросить её? Нет. Ни за что.Потому что эта «дохлая крыса» говорила правду. Она единственная признавала, что мир вокруг это театр абсурда, где все играют роли счастливых строителей коммунизма, умирая внутри от скуки.Валентин сунул письмо обратно в карман. Теперь оно лежало рядом с комсомольским билетом. Два полюса одной жизни. Идеальный гражданин и анонимный бунтарь. Пятьдесят на пятьдесят. Отвращение к форме и восторг от содержания.
Он вышел из туалета, расправив плечи. Урок физики казался сейчас особенно бессмысленным. Законы Ньютона не работали в том мире, где гравитацией служило лицемерие. Он сел за парту, достал тетрадь и, пока учитель отвернулся к доске, быстро написал на полях одно-единственное слово:
«Согласен».
И впервые за долгое время улыбнулся. Злой, циничной улыбкой человека, который только что заключил сделку с собственной совестью и понял, что она чертовски выгодна.
________________________________________
Следующее письмо пришло через три дня. Валентин уже почти перестал ждать, смирившись с тем, что его крик в пустоту остался без ответа. Но конверт был на месте, поджидая его в почтовом ящике, словно старый знакомый.
Внутри, помимо сложенного вдвое листа бумаги, лежал еще один предмет. Валентин не стал читать письмо сразу. Он заперся в ванной, включил воду, чтобы заглушить звуки, и дрожащими пальцами развернул маленький, ярко-оранжевый прямоугольник.Это была она. Жевательная резинка «Juicy Fruit».
Не мятная, строгая «Wrigley's», которую он видел в прошлый раз, а эта взрыв тропических фруктов. Обертка была такой яркой, что казалась радиоактивной. Валентин понюхал её. Запах был не просто химическим, он был волшебным. Это был концентрированный сок манго, ананаса и чего-то еще, неведомого советскому человеку. Это был запах свободы, упакованный в целлофан.
Он аккуратно положил жвачку на полку над раковиной, рядом с куском мыла, словно это был священный артефакт. И только потом взялся за письмо.
«Hi» (привет)
начиналось оно. Тон снова изменился. Если прошлое письмо было агрессивным и срывало маски, то это было... другим. Мягким, почти интимным.
«I saw your “Agreed” in the margins. I’m glad we’re on the same wavelength. I’ve been thinking… We talk so much about emptiness and masks, but I don’t know anything about you. Only that you live in a grey city and hate Komsomol meetings. That’s too little for a real conversation. (Я видел твое "Согласен" на полях. Рад, что мы мыслим в одном направлении. Я тут подумал... Мы так много говорим о пустоте и масках, но я ничего о тебе не знаю. Только то, что ты живешь в сером городе и ненавидишь комсомольские собрания. Это слишком мало для настоящего разговора»)
Валентин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Незнакомец пытался влезть ему в душу.
«So I’ve decided to let my guard down a bit. Here’s a photo of me. That’s what I really look like. Don’t be afraid I’m not a monster!». («Поэтому я решил немного расслабиться и стать более открытым. Вот моё фото. Вот так я на самом деле выгляжу. Не бойся я не монстр!»)
Валентин развернул вложенную фотографию. Сердце пропустило удар. На него смотрел парень, может, чуть старше его самого лет семнадцати-восемнадцати. Он стоял на фоне кирпичной стены, увитой каким-то плющом, и улыбался в камеру не натянутой улыбкой для фото на паспорт, а живой, открытой ухмылкой. У него были растрепанные темные волосы и глаза, которые, казалось, смеялись над всем миром.
Но главное на нем была джинсовая куртка с закатанными рукавами и футболка с каким-то логотипом, который было не разглядеть. Он выглядел так... по-человечески. Не как манекен из витрины «Детского мира», а как живой человек со своим стилем и характером.
«А это я на концерте»,
гласила подпись на обороте фото. Вторая фотография была более размытой, сделанной с рук. Тот же парень (теперь Валентин был уверен, что это он), но в толпе таких же ребят, все орут, у кого-то подняты руки со знаком «V». Атмосфера чистой, неконтролируемой энергии.И в самом конце письма была приписка:
«P.S. You asked about the taste of freedom? Here you go,it’s «Juicy Fruit». I remember your doubts about the meeting. I respect them. But we can still grow closer like this. Just… tell me about the real you.P.S. («P.S. Ты спрашивал про вкус свободы? Держи,это «Juicy Fruit». Я помню твои сомнения насчёт встречи. Я их уважаю. Но мы всё равно можем стать ближе и так. Просто… расскажи мне о себе настоящем.»).
Это был подкат. Самый наглый и эффективный подкат в жизни Валентина.
Часть его та часть, что выросла на стихах о Ленине и правилах хорошего тона комсомольца кричала от возмущения. Это было манипулирование! Попытка втереться в доверие через дешевые подачки! Фотографии должны были вызвать зависть и желание подражать, а жвачка была банальной взяткой за откровенность.Это было противно. Валентин представил, как этот парень сидит в своей комнате в Америке, выбирает самые удачные ракурсы и пишет эти гладкие фразы на своем идеальном английском (или уже ломаном русском?), зная, какой эффект это произведет на наивного советского подростка.Но другая половина его существа та самая пустота, которую так точно описал Друг жадно впитывала эти образы.
Ему нравилось это. Ему чертовски это нравилось.
Он смотрел на фото парня в джинсовой куртке и понимал: вот как выглядит человек, который может выбирать сам. Который может пойти на концерт и орать там песни, а не стоять навытяжку у знамени. Этот парень был реальным воплощением всего того, о чем они переписывались.
И жвачка... Чертова фруктовая жвачка была не просто сладостью. Это был личный подарок. Незнакомец услышал его невысказанное желание и исполнил его. Он прислал не то, что считал нужным, а то, о чем просил сам Валентин.Это ломало все барьеры.
Валентин смотрел на свое отражение в зеркале: уставший взгляд, мешки под глазами от недосыпа из-за подготовки к экзаменам, застиранная рубашка. И рядом с этим унылым образом он мысленно ставил фотографию Друга живого, яркого, свободного.
Противно? Да.
Стыдно? Ни капли.
Он выключил воду, спрятал жвачку и фотографии под стопку чистого белья в шкафу (это было надежнее половицы) и сел за стол. Он взял ручку и начал писать ответ. Он больше не боялся быть честным. Маска треснула окончательно.
«hi », написал он.
«Спасибо за фото. Ты выглядишь как человек из другого измерения».
Он остановился. Слишком пафосно? Нет. Это правда.
«У нас тут всё по-старому. Мама вчера купила сапоги по талону №42. Гордится этим так, будто слетала в космос».Он усмехнулся собственной желчи.
«А я... я не знаю, кто я. Когда я стою у знамени школы, я ненавижу себя за то, что делаю это без души. А когда пишу тебе ненавижу себя за то, что предаю всё то, чему меня учили».
Он задумался на минуту, покусывая колпачок ручки. А потом решился. Он расскажет ему о главном страхе.
«Я боюсь стать своим отцом. Он хороший человек, но... он никогда не спорит. Никогда не возражает начальству. Он просто... существует. Выполняет программу: работа, дом, дача, пенсия, гроб».
Валентин перечитал написанное. Слова жгли бумагу.
«Твои письма это единственное место, где я могу дышать».
Он сложил листок, запечатал конверт и написал адрес. В этот момент он понял страшную вещь: он больше не просто переписывается с анонимом из-за океана. Он влюбился в этот образ свободы. В этого парня в джинсовой куртке с фотографии.
И от этого знания его одновременно бросало в холодный пот и охватывало пьянящее чувство полета.