Письма с того берега...

_________________★★★_________________

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая панельные девятиэтажки в густой, медовый цвет. Валентин сидел на скрипучих качелях во дворе, механически отталкиваясь ногой от земли. Он не смотрел на Лизу, которая возилась в песочнице, пытаясь построить замок из сырого, тяжелого песка. Его взгляд был прикован к окну на третьем этаже. Там, за тюлевой занавеской, мама раскладывала на столе выкройки. Скоро она позовет их ужинать.

-- Валь..

голос сестры вывел его из оцепенения. Она подошла и встала прямо перед качелями, загородив ему обзор. В её варежках был зажат кривой куличик.

-- Смотри, что я сделала.

-- Красиво,

автоматически ответил он, даже не взглянув на песок.

--Только он сейчас развалится.

-- Не развалится!

Возмутилась Лиза и для убедительности топнула ногой.

--Ты вообще меня не слушаешь! Ты где-то витаешь. В школе что-то случилось?

Валентин тяжело вздохнул и спрыгнул с качелей. Он был выше сестры почти на голову, и сейчас, нависая над ней, он чувствовал себя не старшим братом, а каким-то чужим взрослым.

-- Ничего не случилось. Просто устал. Завтра контрольная по алгебре.

--Ты никогда не устаешь от алгебры!

Лиза прищурилась, и Валентин физически ощутил этот взгляд. Так она смотрела, когда пыталась уличить его во лжи про съеденные конфеты.

--Ты прячешь что-то под половицей в своей комнате.

Валентин замер. Сердце пропустило удар и ухнуло куда-то в живот.

-- С чего ты взяла?

как можно спокойнее спросил он, стараясь не выдать дрожь в голосе.

-- Я слышала шорохи. И ты запираешь дверь на ключ, когда уходишь в школу. А я видела... я видела уголок бумаги. Желтой бумаги.

Это был конец. Желтая бумага это была почтовая бумага из набора, который он купил на карманные деньги в канцелярском магазине на проспекте Мира. Он был так горд этой покупкой, а теперь эта гордость обернулась против него.

-- Это... это просто старые письма от бабушки из Тамбова,

соврал Валентин, он ненавидя себя за каждое слово. Лгать Лизе было всё равно что резать по живому.

-- Бабушка пишет тебе на желтой бумаге?

саркастично протянула Лиза, скрестив руки на груди. Она копировала позу учительницы литературы, когда та отчитывала двоечника.

-- И по-английски?

Валентин почувствовал, как кровь отхлынула от лица.

-- Что ты несешь? Какой английский?

-- Я не знаю, какой! Я не понимаю! Но это не русские буквы! Там «L» такая... закрученная! И «R» как ножка от стула!

В этот момент в окне мелькнула тень мамы.

-- Елизавета! Валентин! Ужинать! Мойте руки! Кричала женщина

Сестра победно улыбнулась.

-- Вот видишь? Ты врешь. А я всё маме расскажу. Хитро улыбнувшись сказал Лиза.

-- Не смей! Валентин схватил её за плечо, но тут же отпустил, испугавшись собственной резкости. Он заговорил тише, почти шепотом, присев перед ней на корточки. В его глазах плескалась мольба.

-- Лизочка, послушай. Ты... ты просто забудь об этом, ладно? Это... это очень важная вещь. Если кто-то узнает... у меня будут огромные проблемы. Понимаешь? Не у тебя. У меня.

Лиза смотрела на него сверху вниз. Детская бравада медленно таяла перед лицом его неподдельного страха.

-- Ты что... связался с плохой компанией? С фарцовщиками? Её голос дрогнул от смеси ужаса и восторга.

Валентин горько усмехнулся.

-- Хуже, Лизка. Гораздо хуже.

________________________________________

Вечером он долго не мог уснуть. Он лежал в темноте и смотрел на узкую полоску света под дверью мама еще не спала. Письмо от Друга жгло карман пижамы через ткань.

«Warm greetings to you once again from the other side of the ocean»((Ещë раз передаю вам тëплые приветы с другого берега океана)

начиналось оно тем же аккуратным почерком.

«I received your letter about the school uniform and found it very amusing. We don’t have a uniform at all. Everyone wears what they want to express their individuality.» (Я получил ваше письмо о вашей школьной форме и оно показало мне очень забавным.У нас вообще нет школьной формы. Все носят то, что хотят чтобы выразить свою индивидуальность.)

Валентин перечитал эти строки в сотый раз. Индивидуальность... Слово было чужое, запретное и сладкое одновременно.

««You ask about music»(Ты спрашиваешь о музыке)

писал Друг дальше на двух страницах мелким почерком.

«You’re writing about “discotheques at community centres” where they play “modern rhythms”. I understand it this way: you’re only allowed to listen to what’s approved from above? That’s sad.I understand it this way: you’re only allowed to listen to what’s approved from above? That’s sad.».(Ты пишешь о «дискотеках в общественных центрах», где играют «современные ритмы». Я понимаю это так: вам разрешено слушать только то, что одобрено сверху? Это грустно).

Валентин вспомнил последний школьный вечер. Учительница физкультуры ставила «Ласковый май» с катушечного магнитофона «Комета». Все танцевали парами или просто топтались на месте под строгим взглядом завуча.

«I have a friend, Mike», the Friend continued. “He gave me a cassette by Pink Floyd. The album is called The Wall. It’s not just music it’s a story about a man who builds a wall around himself to shield from a cruel world and the lies of teachers (by ‘teachers’ I mean the education system as a whole). Give it a listen sometim. (У меня есть друг Майк».«Он дал мне кассету группы "Pink Floyd". Альбом называется "The Wall". Это не просто музыка, это история о человеке, который строит стену вокруг себя от жестокого мира и лжи«. учителей (в вашем понимании — "учителей" как системы). Послушай её как-нибудь».)

Валентин задумался,Как? Как послушать? У него не было ни кассетника (только старый проигрыватель для пластинок), ни самой кассеты. Но сама мысль о том, что где-то есть эта музыка... Она была как обещание свободы.

«And I also want to ask you about the main thing. (А ещё я хочу спроситьтебя о самом главном) писал Друг в самом конце письма, выделив эти слова жирным нажимом ручки.

««Are you happy? Do you do what you want? Or do you do what others expect of you: parents, teachers, the state? Be honest with me at least». («Ты счастлив? Делаете ли вы то что хотите?Или делаете то, чего ждут от вас другие?: родители, учителя, государство? Будь со мной честным»)

Валентин скомкал письмо в кулаке и уткнулся лицом в подушку. Счастлив? Он отличник и активист. Он делает всё правильно. Но почему тогда внутри такая пустота? Почему каждое утро он надевает свой костюм примерного гражданина как тюремную робу?

________________________________________

Прошла неделя. Жизнь шла своим чередом: контрольная по алгебре написана на «отлично», стенгазета про сбор макулатуры вывешена в холле с пометкой «Лучший материал». Валентин стоял у знамени школы на очередном дежурстве вместе с Олей из 9 «Б». Они должны были стоять молча и прямо по стойке смирно.Тишина давила.

-- Валька, у тебя шнурок развязался, прошептала Ольга уголком рта, не поворачивая головы.

Валентин опустил глаза. Действительно.

-- Не могу нагнуться. Устав запрещает покидать пост без смены караула.

Девушка тихо фыркнула.

-- Ой-ой-ой, какой ты дисциплинированный стал. Прямо робот Валера из фильма про будущее.

Он скосил на неё глаза. Оля была единственной в классе, кто позволял себе такие шутки в его адрес и оставался безнаказанным.

-- Я просто делаю то, что должен.

-- А чего ты хочешь сам? Прошептала Оля.

Вопрос прозвучал так неожиданно и так точно вторил письму Друга, что Валентин вздрогнул.

-- Что?

-- Я говорю: чего ты хочешь сам? Вот когда стоишь тут один в пустом коридоре после уроков? О чем думаешь?

Он хотел ответить честно: «О музыке из другого мира». Но вместо этого сказал:

-- О том, чтобы дежурство поскорее закончилось.

Оля посмотрела на него с жалостью.

-- Ты какой-то замороженный стал в последнее время. Как пельмень из холодильника.

Валентин не успел ответить как по лестнице уже загремели шаги директора школы.

А потом пришла бандероль.

Дядя Коля протянул её с таким видом, будто это была посылка с динамитом.

-- Распишись вот тут... И смотри мне! Если там что запрещенное...

Валентин выхватил картонную коробку трясущимися руками и бросился домой бегом, забыв про портфель с учебниками. Он заперся в ванной комнате единственном месте в квартире с надежным замом. Внутри книги лежала тонкая книжица в мягкой обложке с непонятным названием (он даже не стал её открывать), а рядом с ней... Она лежала на дне коробки как драгоценный камень в ларце.

Жевательная резинка «Wrigley's Spearmint».

Он взял её дрожащими пальцами. Упаковка была целой, но он всё равно боялся её повредить. Яркая обертка казалась ядовитой на фоне выцветшего кафеля советской ванной комнаты. Он поднес её к носу и вдохнул этот невозможный запах химическую мяту и сладость одновременно. Запах другого мира ударил в голову сильнее любого алкоголя.

В этот момент дверь ванной дернулась.

-- Валентин! Ты там утонул? Что ты там делаешь так долго?

Мама!

Паника была мгновенной и всепоглощающей. Он быстро сунул жвачку за щеку вместе с оберткой и книгой под свитер на животе.

-- Момент! Я... я умываюсь!

Он судорожно развернул жвачку во рту языком. Вкус был оглушительным, приторным до тошноты. Он начал быстро жевать, пытаясь проглотить эту инородную массу вместе со страхом.

Дверь снова дернулась.

-- Открой немедленно!

Валентин открыл дверь с самым невинным видом человека, который только что почистил зубы до блеска.

Мама стояла на пороге с полотенцем в руках и подозрительно принюхивалась.

-- Чем это пахнет?

Валентин сглотнул вязкую слюну со вкусом мяты и химикатов.

-- Ничем... Зубной пастой «Жемчуг».

Мама шагнула в ванную и заглянула за его спину.

-- А почему ты заперся?

Валентин пожал плечами так естественно, как только мог человек с куском жвачки во рту размером с кулак хомяка.

-- Привычка... Чтобы Лиза не зашла внезапно.

Мама покачала головой и вышла из ванной комнаты бормоча что-то про странности переходного возраста. Валентин прислонился к косяку двери спиной и медленно сполз по нему на пол. Его трясло.

Он сидел так минут десять, пока вкус во рту не стал терпимым. Он выплюнул жвачку в раковину (выбросить такое сокровище у него рука не поднялась) и развернул книгу. Это был Оруэлл. Тот самый роман про Большого Брата и телекраны за спиной каждого человека.

Он посмотрел на свое отражение в зеркале над раковиной. На лбу блестели капли пота. Маска идеального комсомольца треснула окончательно и осыпалась к его ногам вместе с крошками иностранной жвачки на кафеле советского пола.

В тот вечер он сел за стол при свете настольной лампы (мама уже спала) и написал ответ Другу длиннее всех предыдущих вместе взятых. Он писал о пустоте внутри себя во время дежурства у знамени. Он писал о том страхе разоблачения, который испытал пять минут назад в ванной комнате перед мамой. Он писал о том чувстве эйфории от обладания запретным плодом и ужасе от понимания того, что это уже не игра слов через океан, а реальная контрабанда идей через железный занавес.И в самом конце письма он вывел слова крупно:

«Я больше не могу так жить».

Ниже он приписал:

«Если ты назовешь место встречи я приеду».

Он запечатал конверт так плотно, будто заколачивал крышку собственного гроба или строил мост к спасению из той тюрьмы фальшивых улыбок и красных галстуков, в которой он жил все пятнадцать лет своей жизни.