Часть 24
Утро следующего дня — и день после него — растворились во мне, как мёд в тёплом чае. Мы почти не вылезали из кровати. Говорили, молчали, снова говорили. Я слушала его рассказы про Австралию — про океан, который пахнет солью и свободой. Он слушал меня — про маму, про папу, про ту маленькую девочку, которая до сих пор живёт где-то внутри и боится, что её снова бросят. Он слушал. Он всегда слушал — не перебивая, не давая советов, просто принимая.
Я рассказала ему про свою первую любовь в шестнадцать — мальчика, который разбил мне сердце через две недели. Он рассказал, как в детстве боялся темноты и спал с ночником до десяти лет. Мы смеялись над этим — над маленькими, глупыми секретами, которые делают нас людьми.
Я потеряла счёт времени. Мы теряли его вместе — между поцелуями, разговорами, объятиями. И это была не просто близость — это было возвращение домой. Каждый раз. Снова и снова. Я перестала считать, сколько раз мы находили друг друга в темноте, сколько раз я просыпалась оттого, что он целует моё плечо, и засыпала снова — уже в его руках.
И где-то между заказанной пиццей, третьей чашкой кофе и долгим поцелуем в ванной, когда вода уже остыла, а мы всё стояли, обнявшись, я поймала себя на мысли: я не помню, когда в последний раз была так спокойна. Не играла. Не притворялась. Просто была.
Я думала об этом, пока он спал. Смотрела на его лицо — расслабленное, беззащитное, — и чувствовала, как внутри разрастается что-то огромное, тёплое, почти пугающее. Наверное, это и есть счастье. Или что-то очень похожее.
Я почти забыла про спор. Про Кэт. Про «через месяц он не будет вылезать из моей кровати». Забыла — потому что это больше не имело значения. Он был здесь не потому что я выиграла. Он был здесь, потому что хотел быть. А я — потому что полюбила.
А потом раздался звонок.
Телефон завибрировал на тумбочке — резко, вырывая нас из нашего маленького мира. Я нехотя оторвалась от его плеча, потянулась, глянула на экран. Кэт.
Улыбнулась — подруга, наверное, волнуется, куда я пропала.
— Привет, — я ответила, отходя на пару шагов к окну. Оскар приоткрыл глаза, посмотрел на меня сонно и снова закрыл. Я не хотела его будить — и не настолько отходила, чтобы он не слышал. Это же просто Кэт. Ничего секретного.
Из динамика донёсся голос — весёлый, пьяный, с явными нотками Ландо на заднем плане. Кэт явно была не одна и явно давно не в себе. Я представила её — растрёпанную, с бокалом в руке, сидящую на кухне или уже на полу.
— Ну как там твоя австралийская крепость? — прощебетала Кэт. — Пала?
Я замерла.
— Что? — переспросила тихо, надеясь, что ослышалась.
Но Кэт уже несло — её как прорвало, слова летели быстрее мыслей.
— Месяц сегодня закончился, солнце. Ты же помнишь? Помнишь наш спор? «Через месяц Оскар не будет вылезать из моей кровати». Ну вот он и не вылезает, я смотрю. Так что я проиграла, ты выиграла. Поздравляю, чёрт возьми!
Ландо на фоне захихикал — пьяно, радостно, как ребёнок. Кэт явно была в том состоянии, когда язык опережает мозг, а чувство такта отключено начисто.
Мир перестал существовать.
Я слышала только стук собственного сердца — гулкий, медленный, как колокол. Губы пересохли. Пальцы, сжимавшие телефон, онемели.
Я медленно — очень медленно — обернулась.
Оскар сидел на кровати, опершись спиной о подушки. Его лицо не выражало ничего. Совсем. Белое, непроницаемое, как чистый лист бумаги, на котором ещё ничего не написано — и, возможно, уже никогда не будет.
Только глаза. В них я увидела всё — боль, разочарование, пустоту.
Моё сердце рухнуло куда-то в пятки.
— Кэт, — выдавила я, чувствуя, как голос садится и превращается в хрип. — Я перезвоню.
Я нажала отбой. Телефон выпал из рук — мягко приземлился на ковёр, но мне показалось, что грохот разнёсся по всей квартире.
Тишина стала тяжёлой, как вода перед грозой. Та самая тишина, когда воздух сгущается, становится плотным, почти осязаемым, и ты знаешь — сейчас что-то случится. Что-то, что изменит всё.
Он не двигался. Я не двигалась. Только смотрели друг на друга — и между нами пролегла пропасть, которую я сама вырыла. Своими руками. Своей глупостью. Своей игрой.
— Оскар, — начала я. Голос сел, превратился в жалкий шёпот. — Я могу объяснить.
— Объяснить что? — Его голос был ровным, спокойным — спокойным тем особенным спокойствием, которое хуже любого крика. — Что это была игра? Что все эти слёзы, все эти разговоры, вся эта «настоящая я» — часть плана?
— Нет! — Я шагнула к нему, протянула руку, но не посмела коснуться. Замерла в полуметре, как перед пропастью. — В начале — да. В начале это был спор. Глупый, дурацкий спор. Я обиделась, что ты сказал «не мой тип», хотела доказать...
— Доказать, что я такой же, как все? — перебил он. Голос всё ещё ровный — но в нём появилась сталь. — Что упаду к твоим ногам, как все остальные?
— Нет! — Я почти крикнула. Слова вылетали сами, без фильтра, без стратегии. — Я хотела доказать себе, что могу получить любого. Что я не слабая. Что меня нельзя отшить. Что я... — я замолчала, не в силах подобрать слов. Каждое казалось пустым, фальшивым, ненужным.
— Что ты? — Он смотрел холодно, ждал.
— Что я чего-то стою, — выдохнула я. — Даже если папа покупает мне всё на свете. Даже если мама ушла, потому что не смогла остаться. Я хотела доказать самой себе, что я не пустое место.
Он молчал. Секунду. Две. Три.
— И ты получила, — сказал он, поднимаясь с кровати. Джинсы натянулись одним движением — резким, злым. — Поздравляю. Спор выигран. Ты можешь быть довольна.
— Оскар, пожалуйста, — я схватила его за руку — вцепилась, как утопающий в соломинку. — Это было только в начале. Потом... потом всё изменилось. Ты изменил меня. Твоё мороженое, твои панкейки, твой поцелуй в три часа ночи... это всё было по-настоящему. Для меня.
Он выдернул руку. Медленно, без жестокости — но так, что я почувствовала каждую секунду, каждый миллиметр его отдаления.
— Я не знаю, что для тебя было настоящим, Александра. — Он впервые назвал меня полным именем — не «Алекс», не ласково, а отстранённо, как чужую. — Ты так хорошо играешь. Может быть, всё это — игра. Может быть, эти твои слёзы у моря, когда ты говорила про маму... может, и они были частью сценария?
— Нет! — В горле встал ком, твёрдый, как камень. — Не говори так. Не обесценивай то, что между нами было. Я открыла тебе то, что не показывала никому. Никому, Оскар. Даже Кэт. Я рассказала тебе про маму — не потому что это был план. А потому что ты смотрел так, что я не могла молчать.
Он обернулся на пороге. Его лицо было бледным — не от злости, от боли. Он выглядел так, будто его ударили.
— А что между нами было, Алекс? — спросил он тихо. — Спор на месяц? Пари с подругой? Не хочу быть чьей-то галочкой в списке побед. Я тебе говорил в самом начале. Ты слышала. Ты просто не захотела слушать.
— Ты не трофей! — Мой голос сорвался, превратился в крик, в котором слышались слёзы. — Ты — человек, которого я люблю. Я люблю тебя, Оскар. Не кажется. Не может быть. Люблю. И никакой дурацкий спор не меняет этого.
Он замер. Секунда. Другая. Его кадык дёрнулся — он сглотнул.
— Я не знаю, чему верить, — сказал он тихо. — Ты была так убедительна. Твои слёзы, твои слова, твоя дрожь... это было так... по-настоящему с самого начала. А теперь я не знаю, что из этого было правдой, а что — игрой. Мне нужно подумать.
Он вышел. Хлопнула входная дверь — не громко, не демонстративно, а как-то устало, обречённо.
Я осталась одна.
В его квартире. Среди его вещей, его запаха, его утраченного доверия. На мне была его футболка — серая, мягкая, которую я надела утром, потому что хотела чувствовать его тепло даже когда он вставал за кофе.
Я медленно сползла по стене на пол. Ноги подкосились — не было сил держать себя. Я обхватила колени руками, прижалась спиной к холодной стене и посмотрела на пустую дверь. Туда, где он стоял минуту назад.
Слёзы потекли сами. Не театральные, не для эффекта. Настоящие. Солёные. Беспомощные. Они текли по щекам, по губам, по подбородку — капали на его футболку, которую я теперь, наверное, никогда больше не надену.
— Что же я наделала, — прошептала я в пустоту. — Что же я наделала...
Телефон снова зажужжал — на ковре, там, где упал. Экран загорелся. Кэт. Я сбросила. Потом Ландо. Потом снова Кэт. Я сбросила все.
Потом просто выключила телефон. Не выдержала.
Я осталась сидеть на полу, в его квартире, в его футболке, с его запахом вокруг. И ждала. Чего — не знала. Может быть, чуда. Может быть, конца. Может быть, просто — сил, чтобы встать и уйти.
А за окном медленно опускался вечер Монако. Солнце садилось в море — огромное, красное.Оно уходило за горизонт, оставляя после себя розовые полосы.
Море шумело всё так же равнодушно, как тогда, когда я впервые села на холодный камень и рассказала ему про маму. Вода не спрашивает. Вода не осуждает. Вода просто — есть.
Правда и ложь перемешались во мне так сильно, что я сама перестала понимать, где кончается игра и начинается жизнь. Где кончается спорт с Кэт и начинается настоящая любовь, которой я, кажется, испугалась больше всего на свете.
Но одно я знала точно: если он не вернётся — это будет больнее, чем любой проигранный спор. Больнее, чем мама, которая ушла, когда мне было три. Больнее, чем все мужчины, которые говорили, что я слишком сложная.
Потому что его я потеряю не из-за того, кто я есть, а из-за того, кем я притворялась. Из-за того, что боялась быть собой. Из-за того, что не поверила, что меня можно любить просто так — без игры.
И этой боли я не заслуживала. Как и он — моей лжи.
Или все таки заслуживала?
Я закрыла глаза, прижалась щекой к коленям и осталась сидеть на полу, слушая, как за окном шумит море. Ждала. Может быть, чуда. Может быть, просто рассвета.
Который, возможно, никогда не наступит.