Часть 25
Я не помню, как прошли эти два часа. Они растеклись чем-то вязким, тягучим. Я сидела на полу в его квартире, в его футболке, обхватив колени, и смотрела в одну точку. На стену. На дверь. На пустоту. Слёзы высохли ещё час назад — остались только солёные дорожки на щеках и саднящая пустота внутри. Та самая, которую я так боялась, что она вернётся. Та, от которой убегала всю жизнь. Та, которая всегда ждала меня в конце пути — и вот, она здесь.
Футболка пахла им. Деревом, морем, домом. Тем самым домом, которого у меня никогда не было. Дом, которым становился близкий человек, никакой особняк не сможет заменить. Я прижимала ткань к лицу, вдыхала — глубоко, судорожно, как наркоман последнюю дозу. И каждый вдох отдавался болью в груди. Острой, как нож. Тупой, как удар. «Всё кончено», — стучало в висках в такт сердцу. — «Ты всё испортила. Сама. Своими руками. Своей игрой. Своей трусостью».
Я поднялась. Ноги были ватными — не слушались, подкашивались. Я натянула джинсы и свою футболку. Который час вообще? Я потеряла счёт времени. Он ушёл вместе с ним. Засунула зубную щётку в сумку, зарядку, свой свитер — тот самый, белый, в котором была в кофейне, когда мы «случайно» встретились. Всё, что принесла с собой. Всё, что напоминало мне о той неделе — счастливой, настоящей, украденной.
Его футболку я оставила на кровати. Аккуратно сложила — разгладила ладонью каждый миллиметр ткани, будто пыталась запомнить её на ощупь. В последний раз. Футболка была тёплой — ещё хранила тепло нас.
— Прости, — прошептала я пустой комнате.
Я не знала, у кого прошу прощения. У него — за то, что втянула в эту игру. У себя — за то, что не смогла остановиться вовремя. Я не знала кого винить. Судьбу— за то, что дала надежду и так жестоко отняла. Или маму — за то, что не научила меня, как правильно любить. Как оставаться. Как не бояться.
Или винить себя - за трусость и эгоизм.
Лифт ехал слишком долго. Цифры на табло менялись медленно, будто издевались. Улица встретила холодным ветром — я не заметила, как стемнело. Когда успело? Я не знала. Не помнила. Вызвала такси дрожащими пальцами — пришлось набирать номер дважды, потому что первый раз пальцы промахнулись мимо кнопок. Водитель спросил, всё ли в порядке. Я кивнула. Соврала. Снова.
Дом — пустой, огромный, холодный. Папа опять в командировке — очередные переговоры, очередной контракт. Я прошла босиком по мраморному полу в свою спальню. Не включая свет. Зачем? Села на кровать. Посмотрела на фотографию — ту самую, в серебряной рамке. Мама улыбалась, запрокинув голову. Такая свободная. Такая беззаботная. Такая далёкая.
— Ты бы знала, как больно, — сказала я фотографии. Голос был ровным, чужим. — Ты бы знала, как я хочу, чтобы ты была здесь. Просто обняла. Сказала, что всё наладится. Сказала, что я не виновата. Что я не чудовище. Но ты ушла. Тебя никогда не было рядом.
Фото молчало. Как всегда.
Я легла, свернувшись клубком — как в детстве, когда боялась темноты. Укрылась одеялом — холодным, чужим. Оно пахло лавандой — кондиционер, которым пользуются горничные. Не деревом. Не морем. Не домом.
Телефон молчал. Я выключила его сама, ещё в такси — потому что боялась увидеть сообщение от Кэт («Прости, я дура, я не хотела, я всё испортила») или, ещё хуже, отсутствие сообщений от него. Тишина была красноречивее любых слов.
— За что? — прошептала я в подушку. — За что я такая дура?
Ответа не было.
Ночью я не спала. Смотрела в потолок — лепнина, итальянские мастера, папа заказывал. Считала завитушки — как в детстве, когда не могла заснуть от страха, что мама не вернётся. Одна, вторая, третья... Я дошла до сотни. Потом до двухсот. Мысли не уходили. Они кружились вокруг одного: он ушёл. Он ушёл, потому что я солгала. Потому что я боялась. Потому что я не умею иначе.
Страх сбылся. Только сейчас ушла не мама, не очередной ухажер. А мужчина с серьёзными глазами, который подарил мне возможность почувствовать себя настоящей, счастливой— и которого я потеряла по собственному глупому спору. Глупому, детскому, ненужному спору, который не имел никакого значения — до того момента, пока не разрушил всё.
На рассвете я наконец провалилась в тяжёлый, без сновидений сон. Ни красок, ни звуков, ни лиц. Только чёрная пустота. Такая же, как внутри.
А когда проснулась — солнце уже стояло высоко, полосы света падали на пол через неплотно зашторенные окна — первое, что сделала: включила телефон. Пальцы дрожали. Экран загорелся.
Ни одного сообщения.
Ни от него. Ни от Кэт. Ни от Ландо. Тишина.
Я заплакала снова — тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. Давление, которое копилось всю ночь, наконец нашло выход.
Дом был пуст. И я в нём — пустая. Как манекен в витрине. Как кукла, у которой вынули душу.
«Правильные девочки», — горько усмехнулась я сквозь слёзы. — «Как же я ненавижу эту фразу».
Правильные девочки не пьют вино в одиночестве в три часа ночи. Правильные девочки не спорят с подругами, чью постель они займут через месяц. Правильные девочки не притворяются. Правильные девочки не врут. Правильные девочки не теряют мужчин, которых любят.
Я не правильная. И никогда не была.
Но почему-то именно сейчас мне хотелось быть ей больше всего на свете.
Просто чтобы он вернулся.
Просто чтобы я могла всё рассказать ему сама — не через пьяный звонок Кэт, не через случайно услышанный разговор. А сама. Глядя в глаза. Дрожа, но не отводя взгляда.
Но нет. Его не было.
И я осталась — одна, в огромной пустой спальне, с лепниной на потолке и фотографией на тумбочке. С чувством, что я только что проиграла самое важное в своей жизни.