Часть 26
Неделя превратилась в один бесконечный серый день. Я перестала замечать, утро или вечер, солнце или дождь за окном. Шторы были задёрнуты — я не хотела видеть свет, не хотела, чтобы он касался моей кожи. Ела через силу — Кэт заставляла, не отходила, пока я не съем хотя бы пару ложек. Спала урывками — проваливалась в темноту на час-два, а потом резко просыпалась с колотящимся сердцем. И каждое пробуждение начиналось с секундного забытья — того самого, когда я ещё не помнила, что случилось. Когда мир ещё был цел, и он был где-то рядом.
А потом память возвращалась — и я снова тонула в той же пустоте.
Отец всё ещё был в командировке. Переговоры о новом сотрудничестве затянулись — и, по правде сказать, я была этому рада. Мне не нужно было надевать маску весёлой дочки, которая улыбается и рассказывает, как у неё всё хорошо. Я могла просто разваливаться на куски — без свидетелей, без необходимости объяснять, почему у меня красные глаза и почему я не могу заставить себя встать с кровати.
Он присылал короткие сообщения: «Как дела?», «Ты в порядке?», «Не скучаешь?». Отвечать на них было проще, чем говорить по телефону — не нужно было пытаться сделать голос весёлым и беззаботным. Достаточно было написать что-то дежурное: «Привет, всё отлично, я в порядке» — и снова провалиться в небытие, в ту самую пустоту, которая стала моим единственным убежищем.
—
Кэт приехала на второй день. Ворвалась в спальню без стука с пакетом готовой еды и бутылкой вина. Но увидев моё лицо — опухшее, бледное, с красными глазами, которые не могли смотреть ни на что, кроме одной точки на стене, — она молча поставила всё на тумбочку и села рядом. Обняла.
Я разрыдалась у неё на плече. Как в детстве, когда мир был больше, а проблемы — меньше.
— Я всё испортила, — шептала я. — Я испортила всё, Китти.
— Тише, — гладила она меня по голове. — Тише, дурочка. Мы что-нибудь придумаем.
Но я не верила. Потому что за этой неделей не было ничего. Ни звонка, ни сообщения, ни намёка, что он думает обо мне. Только тишина — полная, глухая, как в могиле.
—
Ландо приехал на четвёртый день. Привёз мои любимые эклеры, которые я не стала есть, и свои обычные шутки — я не могла смеяться. Он сидел на краю кровати, сжимая кепку в руках, и выглядел растерянным. Ландо не умел быть серьёзным, но здесь, видя меня, растерял всю свою обычную лёгкость.
— Он не звонил, — сказал Ландо тихо, отвечая на незаданный вопрос. — Я говорил с ним. Он злой, Алекс. Не на тебя — на ситуацию. Он не знает, чему верить.
— Я бы тоже не знала, — ответила я в подушку.
—
Кэт осталась ночевать. И следующую ночь. И ещё одну. Она почти не отходила от меня — приносила чай, заставляла есть, включала фильмы, которые мы смотрели, не видя.
Ландо заезжал через день — привозил сплетни из паддока, рассказывал, как Тото снова ругался с FIA, как Шарль Леклер разбил болид на симуляторе. Я слушала вполуха, иногда кивала.
Но ни разу — ни слова об Оскаре. Мы заключили молчаливый договор.
—
На шестой день я перестала плакать. Слёзы кончились. Осталась только пустота — такая огромная, что она заполняла не только комнату, но и меня целиком. Я сидела на подоконнике, поджав колени, и смотрела на море. Оно было спокойным, тёмным, безразличным.
— Я люблю его, — сказала я Кэт в тот вечер. Просто. Без надрыва.
— Я знаю, — ответила она.
— И я потеряла его.
Кэт помолчала. Потом сказала тихо:
— Ещё нет. Может быть, ещё нет.
—
На седьмой день я сидела в серой футболке — Кэт привезла её на третий день, купила в каком-то магазине. Похожую на ту, что я оставила у него на кровати. Не его, не родную — но я носила её не снимая. Будто она могла вернуть меня в те минуты, где я была счастлива.
Телефон лежал рядом. Молчал.
Я перестала проверять уведомления. Перестала ждать.
А потом случился момент — я даже не поняла, что именно стало последней каплей. Может быть, внутри меня просто лопнула последняя нить, которая держала меня на месте.
Я встала с подоконника. Ноги затекли — я не двигалась несколько часов. Кэт взглянула на меня, но не спросила. Она знала.
— Я пойду, — сказала я.
Она кивнула. Не стала уговаривать остаться. Не стала предупреждать, что будет больно. Просто — кивнула.
Я надела джинсы, худи, кеды. Взяла из сумки только кошелёк и телефон — ничего, что могло бы выглядеть как попытка остаться. Всё остальное оставила.
На секунду задержалась у зеркала. Посмотрела на себя — на бледное лицо, на красные глаза, на следы слёз. И решила: не надо маски. Пусть видит меня такой.
Кэт встала, обняла меня на прощание — крепко, долго, как отпускала на войну.
— Позвони, — сказала она. — Когда сможешь.
Я кивнула. И вышла.
В такси я сжимала телефон в руке и смотрела в окно. Огни Монако проплывали мимо — чужие, холодные. Я ехала к нему. Не зная, откроет ли дверь. Не зная, захочет ли слушать.
Но зная: если я не попробую — я потеряю себя окончательно. А его я уже потеряла. Осталось попытаться вернуть. Хотя бы правду.
Ту, которую он заслужил услышать с самого начала.
И я не сдамся так просто, я не привыкла проигрывать.
А в этот раз ставка была слишком высока.
Я не думала. Если бы я начала думать — я бы не поехала. Страх сковал бы руки, ноги, сердце. Я бы снова спряталась в своей пустой комнате, укрылась одеялом и провалилась в ту самую пустоту, которая стала моим единственным убежищем за эту неделю.
Я просто взяла банку спрайта (он говорил, что это его любимый напиток, и я зачем-то купила его себе домой) и пакет с домашним печеньем. Я испекла его сегодня ночью, когда не могла заснуть. Кривое, слегка подгоревшее по краям, но моё. Настоящее. Я хотела принести ему что-то настоящее — потому что всё остальное, что я ему дала, оказалось ложью.
Такси остановилось у знакомого дома. Я вышла, не помня, как заплатила. Его дом я помнила наизусть — каждый поворот, каждое дерево по дороге, каждую ступеньку перед подъездом. Сердце колотилось где-то в горле, когда я нажимала на кнопку домофона.
Тишина. Секунда. Другая.
— Да? — Его голос. Обычный, будничный, как будто ничего не случилось. Как будто я не разбила ему сердце неделю назад.
— Это я, — сказала я. — Можно подняться?
Долгая пауза. Я уже готовилась к отказу, к тишине, к тому, что он скажет «нет».
— Поднимайся.
Замок щёлкнул.
Лифт ехал вечность. Я сжимала банку спрайта так, что она почти помялась. Печенье шуршало в пакете. На площадке я остановилась, перевела дыхание. Постучала.
Дверь открылась.
Он стоял на пороге — в домашних штанах и старой футболке. Растрёпанный, небритый несколько дней. Глаза — уставшие, с тёмными кругами. Он выглядел так же паршиво, как и я себя чувствовала. Может быть, даже хуже.
— Пришла добить? — спросил он. Не зло — устало. Так говорят, когда уже ничего не ждёшь.
— Нет, — я подняла банку спрайта и пакет.— Принесла печенье. Я испекла. Сама. Оно... оно не очень красивое, но я старалась.
Он посмотрел на банку, на пакет, на моё лицо — беззащитное, без маски, без игры. Я не накрасилась. Не уложила волосы. Не надела платье. Я пришла такой, какая есть — испуганной, уставшей, но готовой.
— Зачем? — спросил он тихо.
— Потому что я скучаю, — сказала я. — Потому что я дура. Потому что неделя без тебя была хуже, чем вся моя предыдущая жизнь. Потому что я люблю тебя. По-настоящему.
Губы дрожали, но я не плакала. Я решила, что не буду плакать. Хотя бы сейчас.
— И я пришла не чтобы ты меня простил, — продолжила я. — Я пришла сказать правду. Всю. Как есть. А потом ты решишь — хочешь ли ты меня видеть. Но я хочу, чтобы ты знал: те дни с тобой были настоящими. Мои слёзы у моря — настоящими. Моё «я тебя люблю» в три часа ночи — настоящим. Всё, кроме начала — начала, где был глупый спор — было правдой.
Он молчал. Долго. Так долго, что я начала считать удары своего сердца — и сбилась после десяти.
А потом он взял у меня из рук спрайт и пакет с печеньем. Поставил на тумбу.
— Заходи, — сказал он. И шагнул в сторону, пропуская меня. — Твои тапочки на месте.