Часть 23
Он стоял на пороге — в той же серой футболке, растрёпанный, со следами сна на лице. Но глаза — глаза уже проснулись. Смотрели внимательно, тревожно, нежно. В них не было осуждения за то, что я разбудила его в три часа ночи. Не было усталости. Только — ожидание. И ещё что-то, чему я боялась дать имя.
Я дрожала. То ли от ночного холода, который пробирал до костей, то ли от того, что наконец решилась — на самое страшное. Слова летели быстрее, чем я успевала их обдумывать. Я не останавливала себя. Если я замолчу сейчас — больше никогда не скажу.
— Оскар. Извини, что я так поздно. Но я поняла кое-что очень важное.
Он не перебивал. Не спрашивал «что», не торопил. Просто смотрел — и от его взгляда становилось легче и тяжелее одновременно. Легче — потому что он видел меня. Тяжелее — потому что я боялась, что он увидит слишком много.
— С тобой я — это я. — Мой голос дрожал, срывался, но я не сдерживалась. Не хотела больше сдерживаться. — Я не хочу притворяться. Я не боюсь показаться собой, потому что раньше меня сразу бросали. Как только я открывала душу. Как только переставала играть.
Воспоминания нахлынули — те, что я прятала глубоко, под всеми масками, под всей своей уверенностью. Мужчины, которые говорили «ты слишком много хочешь», «ты слишком сложная», «ты не для отношений». Их глаза, полные равнодушия. Их спины, уходящие в ночь. И я верила им. Я закрывалась. Я начинала играть снова — потому что это было проще, чем снова получить удар в спину.
— Я поняла, что с тобой я не хочу бежать. — Я сделала шаг вперёд, почти касаясь его. Расстояние между нами сократилось до нескольких сантиметров. Я чувствовала его тепло. — Что если мы не переспим в первую ночь — я только рада. Что если мы будем говорить до утра — это будет намного приятнее. Потому что ты слушаешь. Ты правда слушаешь.
Его рука легла на дверной косяк — не преграждая путь, просто опираясь. Он не отводил взгляда. Не искал пути к бегству. Просто — стоял и слушал.
Я сделала последний вдох. Глубокий. Почти судорожный.
— Оскар Пиастри. Я тебя, кажется, люблю.
Слова упали в тишину подъезда — тяжёлые, как капли расплавленного металла. Они прожигали воздух, оставляя после себя что-то новое — чистое, горячее, настоящее. Я не знала, что будет дальше — улыбнётся, скажет, что всё это слишком быстро, попросит подумать. Я была готова к любому ответу. Кроме одного.
Но он не сказал ничего.
Он просто наклонился и поцеловал меня сам.
Это был не тот нежный, осторожный поцелуй из прошлой ночи. В этот раз было больше — больше всего. Больше страсти, больше нежности, больше правды. Его рука легла на мою щёку, пальцы запутались в волосах. Другая — прижала меня к себе, крепко, будто он боялся, что я исчезну, испарюсь, окажусь сном. Будто я — мираж, который рассеется, если отпустить.
Я ответила. Без игры. Без стратегии. Без мыслей «а что дальше». Просто целовала его — вжимаясь в его тело, чувствуя, как бьётся его сердце. Так же быстро, как моё. Чувствуя, как он пахнет — сном, кофе, домом. Чувствуя его губы — мягкие, тёплые, настоящие. Не те, что целуют спонсоров на камеру. А те, что целуют меня в три часа ночи, когда никто не видит.
Когда он отстранился, его глаза блестели. Не от слёз — от чего-то большего. От того, что не выплёскивается наружу словами.
— Ты не представляешь, — сказал он тихо, хрипло, — как долго я ждал этих слов. Даже сам от себя их ждал.
Я замерла. Не поняла.
Он провёл большим пальцем по моей скуле — медленно, почти невесомо.
— Я тоже, — сказал он. — Я тоже люблю тебя. Не «кажется». Не «наверное». Люблю. Ту, которая стоит передо мной в три часа ночи, без макияжа, с красными глазами, с дрожащими губами. Ту, которая боится, но всё равно говорит. Ту, которая не хочет притворяться.
Я не сдержала слёз. Они потекли сами — горячие, солёные, освобождающие. Они текли по щекам, по губам, по подбородку — и я не вытирала их. Пусть текут. Пусть он видит. Пусть знает, что я — живая.
— Только, — он улыбнулся — той своей редкой, открытой улыбкой, от которой у меня каждый раз перехватывало дыхание, — давай зайдём внутрь? А то соседи уже, наверное, подслушивают.
Я рассмеялась. Сквозь слёзы, всхлипывая — но смеясь. Настоящим смехом. Тем, который не репетировала перед зеркалом. Тем, который не показывала спонсорам. Тем, который прятала так же долго, как и себя настоящую.
— Да, — сказала я. — Давай.
Он взял меня за руку — крепко, уверенно — и завёл в квартиру. Закрыл дверь — щелчок замка прозвучал как точка в конце долгого предложения. Прижал к стене в прихожей — осторожно, чтобы я не ударилась — и снова поцеловал. Нежно, но так, что мир вокруг перестал существовать. Исчезли стены, исчезло Монако за окном, исчезли папа, Кэт, прошлое, будущее. Остались только его губы, его руки, его дыхание.
Внутри больше не было пустоты. Не было страха. Не было роли.
Была я.
Алекса.
Которую любил Оскар Пиастри.
И это было главным.
Я не думала о том, «правильно» ли это. Не думала о споре, о Кэт, о том, что он подумает. Я просто чувствовала. Впервые в жизни — без оглядки на сценарий.
— Ты правда это сказала? — спросил он тихо. — Или мне приснилось?
— Правда, — ответила я. — Каждое слово.
Он выдохнул — как будто всё это время не дышал.
Мы стояли так в прихожей, укутанные в тишину и друг в друга. Мои пальцы переплетены с его. Где-то за окном шумело море. Где-то далеко — прошлое, ложь, страх. Здесь — только мы.
— Пойдём, — сказал он и потянул меня за руку.
Мы прошли в гостиную. Сесть на диван я не предлагала — и он не предлагал. Мы просто стояли посередине комнаты, и я чувствовала, как что-то меняется в воздухе между нами. Не давит — течёт. Медленно, как мёд.
В его глазах было что-то такое, от чего у меня перехватывало дыхание. Не похоть. Не желание «взять своё». Благоговение. Как будто я — не просто девушка, которая пришла к нему в три часа ночи. Как будто я — чудо, которому он сам не верит.
Его руки скользнули под мой свитер. Медленно. Почти невесомо. Будто он спрашивал разрешения каждой клеточкой своего тела. Я почувствовала тепло его ладоней на голой коже — и по спине пробежали мурашки. Это было правильно. Это было то, чего я хотела — не как раньше, не как способ удержать или доказать. А потому что каждая секунда с ним ощущалась как возвращение домой после долгого пути.
Я позволила.
Не потому что должна. Не потому что ждала этого момента как финала игры. А потому что хотела. Потому что впервые за долгое время хотеть — не было страшно.
Он остановился на секунду. Заглянул в глаза — проверяя, спрашивая, ища подтверждение, что я не передумала. Я кивнула. Чуть заметно. И он продолжил — снимать свитер через голову, отбрасывать его куда-то в сторону, проводить пальцами по моим плечам, ключицам, вниз.
— Красивая, — выдохнул он тихо.
Это не было банальностью. Не было дежурным комплиментом. Это было признанием. Он смотрел на меня не как на трофей — как на чудо. Как на ту, ради которой стоило ждать.
Я потянулась к его футболке. Стащила через голову. Он помог. Теперь мы стояли друг напротив друга — без одежды, без масок. Комната в полумраке, уличные фонари за окном, и только наше дыхание — прерывистое, горячее.
Он наклонился, поцеловал мою шею — нежно, почти благоговейно. Я запустила пальцы в его волосы, прижимая ближе.
— Я никуда не уйду, — прошептал он. — Ты слышишь?
Я слышала.
И впервые поверила.
Он подхватил меня на руки — легко, будто я ничего не весила — и понёс в спальню. Свет не включал. Луны за окном хватало, чтобы видеть его лицо — серьёзное, сосредоточенное, и вместе с тем полное какой-то тихой, почти болезненной нежности.
Он опустил меня на кровать. Лёг рядом. И снова спросил — взглядом, касанием, паузой.
— Ты уверена?
Я взяла его лицо в ладони и поцеловала сама.
— Никогда не была так уверена.
Дальше не было спешки. Был танец — медленный, чувственный, где каждое движение значило больше, чем тысяча слов. Его пальцы изучали моё тело, как будто хотел запомнить навсегда. Мои руки отвечали. Мы дышали в унисон.
Когда он вошёл в меня — мягко, осторожно, спрашивая взглядом каждую секунду — я зажмурилась от переполнявших чувств. Не только физических. Тех, что ломали стену за стеной внутри.
— Смотри на меня, — попросил он.
Я открыла глаза. Его лицо было совсем близко. В темноте блестели глаза.
— Ты не одна. Слышишь? Никогда больше не будешь одна.
Поцелуй. Движение. Вдох. Выдох.
Я растворилась в нём — без остатка, без страха, без мысли о том, что будет завтра. Потому что завтра было здесь. В его руках. В его дыхании. В том, как он шептал моё имя, будто молитву.
—
Позже мы лежали в переплетении рук и ног, укрытые одним одеялом. Моя голова — у него на груди, его пальцы — в моих волосах. Я слышала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно.
— Знаешь, — сказал он тихо, — я боялся, что ты сбежишь.
— Куда я от тебя убегу? — спросила я в темноту.
— Не знаю. Но я бы нашёл.
Я улыбнулась. Улыбка получилась настоящей — без застенчивости, без игры.
— Оскар.
— Ммм?
— Спасибо, что не сдался.
Он поцеловал меня в макушку.
— Это ты не сдалась.
Мы замолчали. Где-то за окном шумело море — то самое, которое я видела с камней, когда плакала, а он вытирал мои слёзы. Где-то далеко — жизнь, папа, спонсоры, рестораны, Майкл Хейз с его золотыми приисками, платье, которое я больше никогда не надену.
Но здесь, сейчас — был только он. И я. И тихое, уверенное, как прилив — счастье.
Я провалилась в сон с мыслью, что утром не нужно будет притворяться. Утром я тоже буду собой. Просто собой. Алекс.
И это было самым лучшим, что случалось со мной за долгие годы.
Самым настоящим.
Без масок. Без ролей. Без игры.
Просто — мы.