Ставка - сердце

Я вхожу в пустой дом. Охранники внизу, горничные уже ушли — я слышала, как хлопнула дверь их служебного входа час назад. Тишина давит на уши после вчерашнего вечера с Кэт и вином. Такая плотная, что хочется включить музыку, телевизор, что угодно — лишь бы не слышать, как гулко стучит моё сердце в этой огромной, пустой коробке, которую называют домом.

Голова гудит. Каждый шаг по мраморному полу отдаётся тупой болью в висках. Но мысли уже не такие мутные, как ночью. Они стали вязкими, медленными, но чёткими — как смола, которая застывает, принимая форму того сосуда, в который её налили. Сосуд сегодня — моя решимость.

Я поднимаюсь в свою спальню. Не включаю свет — зачем? Я знаю каждую деталь этой комнаты на ощупь. Падаю на кровать. Я проваливаюсь в пушистое одеяло, как в облако, и смотрю в потолок с лепниной несколько секунд. Потом достаю телефон.

Инстаграм Оскара Пиастри.

Я нахожу его быстро — его профиль открыт. Но публикаций мало. Честно говоря, очень мало для человека его статуса. Серьёзные фото: болиды, трассы, редкие селфи без улыбки — или с улыбкой, но такой сдержанной, что её можно принять за гримасу от солнца. Никаких вечеринок, никаких девушек, никакой показухи. Никаких «смотрите, как я крут».

«Скучно», — думаю я.

Но вглядываюсь в каждое фото. В каждый снимок. В каждую деталь. Я пытаюсь понять, кто он. Настоящий. Тот, который отказал мне у бассейна. Тот, который сказал «не мой тип». Тот, который посмел увидеть меня насквозь.

Он подписан на новостные каналы Формулы-1, на официальный аккаунт McLaren, на пару друзей — включая Ландо, конечно, куда без него. В его подписках нет моделей. Нет инфлюенсеров с откровенными фото. Нет сомнительных пабликов. Профиль как у человека, которому плевать на соцсети. Или который слишком занят реальной жизнью, чтобы тратить время на виртуальную.

Я пролистываю его подписки. Его профиль листаю вниз. Старые фото. Вот он, ещё в Австралии, с семьёй. Улыбающийся Оскар в подростковом возрасте — с картом, с родителями, с какой-то собакой. Нормальный. Живой. Не тот каменный, серьёзный парень из паддока. Другой. Тёплый.

«Чёрт», — думаю я. — «Он действительно не притворяется.»

Он везде одинаковый. В паддоке. В инстаграме. В жизни. У него нет маски. Он просто — есть. И эта мысль одновременно восхищает и бесит. Потому что у меня масок на несколько жизней хватит. И я не знаю, какая из них — моё настоящее лицо.

—

Я разрабатываю план. Не на бумаге — в голове. Никаких записей, никаких улик. Только я и моя решимость.

Он будет простым и гениальным. Как всё гениальное.

Шаг первый: исчезнуть. Перестать быть той Алекс, которую все знают. Которая стреляет глазками, смеётся громче всех, носит платья с вырезом до пупа и шляпы, которые видны из космоса. Держаться в тени. Не привлекать внимания. Не стрелять глазками. Не носить вызывающие наряды. Стать серой мышкой. Невидимкой.

Шаг второй: появиться в паддоке новой. Тихой. Задумчивой. Немного стеснительной. Сделать вид — нет, не вид, не вид, убедительно сыграть — что его слова что-то изменили во мне. Что за маской эпатажной девчонки скрывается ранимая душа, которая просто ждала правильного ключа. Что я задумалась о жизни. О себе. О том, кто я на самом деле.

Шаг третий: сближаться постепенно. Через Кэт, через Ландо, через случайные встречи. Не нападать, не соблазнять, не завлекать. Просто быть рядом. Быть удобной. Быть той, с кем можно говорить до утра. Той, кто слушает. Той, кто не лезет с поцелуями.

«Он же сказал, что я не знаю, чего хочу? — думаю я, глядя на своё отражение в чёрном экране телефона. — Пусть думает, что я задумалась. Пусть думает, что он на меня повлиял. Что я меняюсь. Что его слова что-то значат для меня.»

Я усмехаюсь собственной циничности. Усмешка получается кривой — отражение в экране искажается, становится почти страшным.

«Ты — чудовище, Алекс», — шепчет внутренний голос. «Ты знаешь это?»

«Знаю», — отвечаю я. — «Но чудовища тоже побеждают.»

—

Следующие дни я провожу в тишине. Необычной для меня тишине. Я не включаю музыку, когда собираюсь. Не звоню Кэт каждые полчаса. Не листаю бесконечную ленту соцсетей.

Я выбираю гардероб. Долго, тщательно, как перед важной миссией. Что, впрочем, так и есть. Больше джинсов. Простых, удобных, не обтягивающих, как вторая кожа. Меньше декольте — почти никаких. Свитера крупной вязки, рубашки свободного кроя, кеды вместо туфель на шпильках. Я смотрю на вешалки с платьями, которые ещё неделю назад казались мне второй кожей, и не понимаю, как я могла в них ходить. Они висят там — красивые, дорогие, чужие. Как музейные экспонаты. Или как костюмы, которые носила другая женщина.

Один раз я иду в паддок с Кэт. Без макияжа — вообще без макияжа, только увлажняющий крем и бальзам для губ. Волосы собраны в низкий хвост — ни одной выбившейся пряди. На мне — старые джинсы, которые помнят ещё мои студенческие годы, и простой белый свитер, который я купила  три года назад и ни разу не надела.

Я почти не смотрю по сторонам. Сижу на скамейке, сосредоточенно листаю телефон — какую-то статью, которую не читаю. Когда с кем-то заговариваю — улыбаюсь сдержанно, без обычного огня в глазах. Киваю, отвечаю односложно. Не поддерживаю беседы, не шучу, не смеюсь.

Ландо, встретивший меня у боксов McLaren, удивлённо поднимает бровь. Он не привык видеть меня такой. Никто не привык.

— Ты сегодня какая-то... другая, — говорит он тихо, чтобы никто не слышал. В его голосе — искреннее беспокойство. Ландо умеет быть серьёзным, когда нужно. — Всё в порядке?

Я пожимаю плечами, глядя куда-то в сторону — на стенд, на механиков, на что угодно, только не на него. Если он увидит мои глаза — поймёт, что это игра. А он не должен.

— Да, — отвечаю я. — Просто думаю много. Иногда полезно помолчать.

Ландо не верит. Я вижу это по его глазам. Но он не спрашивает больше. Просто кивает и уходит, бросив на прощание: «Если что — я рядом». Ландо — хороший. Лучший друг, которого мог бы иметь Оскар. И который сейчас станет моим инструментом.

Я краем глаза замечаю Оскара. Он стоит у стенда с планшетом в руках, что-то объясняет инженеру. Говорит спокойно, без жестов, только иногда показывает пальцем на экран. Он не видел меня. Пока нет.

Я не смотрю на него в упор. Только бросаю короткий взгляд, будто случайно, и тут же отвожу глаза. Как будто мне всё равно. Как будто он — просто часть пейзажа. Как будто его присутствие не заставляет моё сердце биться чаще.

«Играем», — думаю я.

Но почему-то внутри всё сжимается.

—

Через три дня — случайность. Идеально выверенная, продуманная до мелочей случайность. Я «случайно» оказываюсь у кофейни в паддоке в то же время, что и Оскар. Я знала его расписание. Кэт, сама того не подозревая, помогла — рассказала, что у McLaren в это время перерыв, и Оскар обычно ходит за кофе именно сюда, потому что здесь варят лучший эспрессо в паддоке.

Он стоит у стойки. Заказывает чёрный кофе без сахара. Классика. Никаких карамельных сиропов, никаких сливок, никакой лавандовой пены, как люблю я.

Я захожу следом. На мне — джинсы, тот самый свитер крупной вязки, который я купила вчера, и кеды. Волосы распущены, но не уложены — просто висят, как получилось. Никакой откровенной одежды. Никаких темных очков. Простая. Незаметная. Та, которую не замечают в толпе.

Он поворачивается и замечает меня. На его лице — лёгкое удивление. Он не ожидал меня здесь увидеть. Хорошо. Это хорошо.

— Алекс, — он кивает. Коротко, по-деловому. Но в его голосе нет холодности, которая была в первый вечер. Только настороженность.

— Оскар, — отвечаю я тихо, с лёгкой застенчивой улыбкой. — Привет.

Я не пытаюсь заговорить первой. Просто стою, жду. Показываю, что не навязываюсь. Что уважаю его пространство. Что я — не та охотница, которую он отшил у бассейна.

Он делает заказ. Получает кофе. И, казалось бы, уже собирается уйти — поворачивается к выходу, делает шаг. Но останавливается. Медлит.

— Ты... как ты? — спрашивает он. Неуверенно. Так, будто сам не знает, зачем спрашивает. Или знает, но боится ответа.

Я пожимаю плечами. Делаю вид, что вопрос меня не задел. Что я спокойна. Что внутри — не ураган.

— Нормально. — Пауза. Я смотрю на свою чашку — ещё пустую, бариста только начал варить мой лавандовый раф. — Думала над тем, что ты сказал тогда. У бассейна.

Его взгляд меняется. Становится чуть мягче. Настороженность в глазах сменяется интересом — осторожным, но живым. Я попала в точку.

— И? — Он не спрашивает «что ты думаешь» или «к каким выводам пришла». Он просто ждёт. И это его умение ждать — самое опасное оружие. Потому что оно заставляет меня говорить. По-настоящему.

Я опускаю глаза. Будто стесняюсь. Будто мне трудно говорить об этом. Будто я открываю ему душу — ту самую, ранимую, которую прятала за маской эпатажной девчонки.

— Я не знаю, кто я, Оскар, — говорю я тихо. Почти шепотом. — Правда. Не знаю, чего хочу, кем хочу быть, что мне делать. Но, возможно... возможно, ты был прав. Возможно, я слишком привыкла играть роль, и забыла, кто я на самом деле.

Мой голос звучит искренне. Потому что это правда. Я действительно не знаю, кто я. Я правда устала. Я правда чувствую себя потерянной. Разница в том, что я не собираюсь меняться. Я собираюсь притворяться, что меняюсь. И эта грань — между правдой и ложью — стирается даже для меня.

Оскар молчит несколько секунд. В кофейне тихо — только шипит пар из кофемашины и кто-то негромко разговаривает в углу. Время застыло.

— Это... смело, — говорит он наконец. — Признаться себе в этом.

Я поднимаю глаза. Смотрю на него — долго, благодарно. Как будто он сказал что-то очень важное. Как будто он меня понял. Как будто он — единственный, кто видит меня настоящую.

— Спасибо тебе, — говорю я. — За тот вечер. За слова. Они... задели. В хорошем смысле.

Он кивает. Не знает, что ответить. Между нами повисает тишина — не неловкая, не тяжёлая. Почти дружеская. Такая, в которой можно молчать и не чувствовать себя обязанной что-то говорить.

— Если хочешь... — он делает паузу, будто сомневается. — Поговорить когда-нибудь. Ну, знаешь. Без всего этого.

Он делает неопределённый жест рукой — обводит пространство вокруг, имея в виду паддок, гонки, мишуру, толпы людей, которые вечно что-то от нас хотят.

— Я не против.

Я улыбаюсь. Самой скромной улыбкой, на которую способна. Той, которая говорит: «Спасибо, мне приятно, но я не буду навязываться». Той, которая оставляет ему пространство для шага навстречу.

— Спасибо, — говорю я. — Я подумаю.

Он уходит. Я смотрю ему вслед несколько секунд — как он идёт по паддоку, чашка кофе в одной руке, планшет в другой. Потом отворачиваюсь.

Остаюсь у стойки с чашкой недопитого кофе. Раф остыл, стал почти противным. Но я не замечаю вкуса.

«Клюёт», — думаю я.

Но почему-то на душе не радостно, а тоскливо. Как будто я перешагнула через что-то важное. Как будто продала часть себя за этот план, и обратной дороги нет.

Потому что внутри — под слоем игры, тактик и стратегий — всё ещё сидит та самая Алекс. Которая устала притворяться. Которая хотела бы просто поговорить с ним по-настоящему. Без планов. Без целей. Без спора с Кэт.

Которая, возможно, даже понравилась бы ему. Если бы он увидел её.

Но я затыкаю этот голос. Заталкиваю его в самый дальний угол сознания и набрасываю сверху все свои маски.

«Цель оправдывает средства», — напоминаю я себе.

И иду обратно к Кэт. Оставляю позади кофейню. Оскара. И маленькую, слабую, почти мёртвую надежду на то, что однажды я смогу быть собой без всякой игры.

Потому что сегодня — не тот день. Может быть, завтра. Или через месяц. Или никогда.

А пока — есть только план. И цель. И мужчина, который даже не подозревает, что стал мишенью.