Часть 14
Я ввалилась в квартиру Катарины без стука. У меня есть ключи, потому что «на случай апокалипсиса», а сегодня, чёрт возьми, был апокалипсис. Не тот, о котором пишут в новостях — с огнём и разрушениями. Мой апокалипсис был тихим. Холодным. Он случился, когда я услышала «не мой тип». И когда надела красное платье, чтобы ужинать с сыном золотого короля. И когда улыбалась в пустоту, чувствуя, как внутри осыпается что-то важное, без чего я, оказывается, не умею дышать.
Кэт встретила меня в пижаме — розовой, с единорогами, которые уже выцвели после сотни стирок. Она не спросила, что случилось. Не сказала «ты выглядишь ужасно». Она просто посмотрела на моё лицо — и всё поняла. Те особенные моменты, когда дружба не нуждается в словах. Когда достаточно одного взгляда, чтобы запустить цепочку действий, которые приведут к тому, что нужно: вину, молчанию, объятию.
Она молча взяла меня за руку — её пальцы были тёплыми, в отличие от моих ледяных — и усадила на диван. Через пять минут передо мной стоял бокал красного. Я осушила его почти залпом. Вино обожгло горло, растеклось по пищеводу, ударило в голову лёгким опьянением. Недостаточно быстро. Недостаточно сильно.
Потом был второй. Третий. Четвёртый? Я потеряла счёт. Алкоголь начал растворять границы между «игрой» и «настоящей мной». Между маской и лицом. Между той, кого я показываю миру, и той, кого прячу даже от себя.
—
Я говорила. Говорила много, перескакивая с одного на другое — с Оскара на папу, с папы на Майкла, с Майкла на своё бессилие. Жестикулировала, расплёскивая вино, которое уже давно не замечала. Иногда смеялась — нервно, отрывисто. Иногда замирала на полуслове и смотрела в пустоту, забывая, о чём только что говорила.
Кэт слушала. Не перебивала. Не давала советов. Только подливала вино, когда мой бокал пустел. Она знала: сейчас не время для правильных слов. Сейчас время просто быть рядом.
— ...и он сказал «не мой тип», Китти, ты понимаешь?! — мой голос уже заплетался, слова наезжали друг на друга. — «Не мой тип»! А кто его тип? Монахиня? Сестра милосердия? Может, ему нужна женщина, которая будет вязать ему носки и ждать с гонки с пирогом?!
— Ну, может, он просто... — начала Кэт осторожно.
— И папа... — перебила я, не слушая. Горечь переполняла меня, выплёскиваясь наружу вместе с каждым словом. — Папа говорит «надень красное платье, познакомься с мальчиком с золотой шахты». Я сидела там, как экспонат. Улыбалась. Кивала. Поправляла волосы. А этот Майкл смотрел на меня как на вещь. Дорогую, красивую, но вещь. Которую можно купить. Или арендовать на вечер.
Я отпила ещё вина. Оно уже не жгло — просто тёкло, как вода.
— Я устала, Кэт. Я устала быть тем, кем меня хотят видеть. Я устала нравиться тем, кто мне не нужен. И я устала не нравиться тем, кто... — я замолчала, потому что не хотела произносить это вслух. Потому что если произнести — станет реальностью. А реальность была слишком болезненной.
— Тем, кто тебе самой нравится? — закончила за меня Кэт.
Я посмотрела на неё с вызовом. Внутри всё кипело — обида, злость, страх. Я не хотела признаваться даже себе, что Оскар задел меня не просто как охотницу, упустившую добычу. Он задел меня как женщину, которая впервые за долгое время увидела в мужчине не мишень, а человека. И этот человек сказал ей: «Ты не для меня».
— Никто мне не нравится, — отрезала я. — Все они одинаковые.
Кэт подняла бровь, но не спорила. Она знала, что я вру. И я знала, что она знает. Но мы обе сделали вид, что поверили.
—
Я допила ещё один бокал — или, кажется, не один. В голове шумело, как в пустой ракушке, если приложить её к уху. Границы стирались — между правдой и ложью, между болью и злостью, между тем, что я чувствую, и тем, что я хочу чувствовать. И на смену боли пришла злость. Такая знакомая. Такая удобная. Моя броня. Моё оружие. Моя тюрьма.
Я поставила бокал со стуком на стеклянный стол. Звук получился резким, почти агрессивным.
— Послушай меня.
Кэт смотрела настороженно, но в уголках её губ уже пряталась лёгкая улыбка. Она знала этот мой тон. Тон, который появлялся, когда я была на грани. Когда собиралась сделать или сказать что-то безумное.
— Я — Александра Грей. — Я подняла палец, как будто читала лекцию. — Дочь нефтяного магната. Красивая. Умная. Чёртовски обаятельная. — Я запнулась, пытаясь собрать мысли, которые разбегались и никак не хотели превращаться во что-то осмысленное. — И я не привыкла проигрывать.
— Это не игра, Алекс... — тихо сказала Кэт.
— Оскар Пиастри! — не слушая, я встала с дивана — точнее, попыталась встать. Пришлось опереться рукой о подлокотник, потому что ноги слушались плохо. — Австралийская кенгуру. Тихий. Серьёзный. Ищет «утро без сожалений».
Я заходила по гостиной, размахивая свободной рукой. Кэт благоразумно убрала со стола оставшиеся бокалы.
— Подумаешь, принц на оранжевом болиде! Думает, что он лучше всех, да? Что он слишком хорош для такой, как я? — мой голос становился всё громче, в нём звенела истерика, которую я даже не пыталась сдерживать. — Да кто он такой?!
— Он не говорил, что лучше... — попробовала вставить Кэт, но я уже неслась.
— А давай поспорим!
Я резко повернулась к ней. В моих глазах горел огонь — опасный, азартный, тот самый, который появлялся, когда я чувствовала себя уязвлённой и хотела доказать всему миру, что я лучшая. Что меня нельзя отшить. Нельзя отбросить, как ненужную вещь.
— Давай поспорим, Китти!
— На что? — спросила она осторожно. Как дрессировщик, который приближается к раненому тигру.
Я села напротив неё — прямо на кофейный столик, благо он был низким и широким. Схватила её за колени, сжала, будто боялась, что она сбежит.
— Через месяц. Один месяц. — Я говорила медленно, чеканя каждое слово, чтобы они не рассыпались. — Оскар Пиастри не будет вылезать из моей кровати.
Кэт молчала. Смотрела на меня расширенными глазами, в которых смешались страх, восхищение и, кажется, лёгкое безумие.
— Сам! — продолжила я. — Без всяких «но», без «она не мой тип». Сам придёт. Сам останется. И будет просить, чтобы я не уходила.
— Алекс, ты пьяна, — медленно сказала Кэт. — Ты не думаешь, что говоришь.
Я усмехнулась. Знакомая нота — защитная, насмешливая.
— Я трезвее, чем была когда-либо. — Это была неправда. Но в тот момент я верила в неё. — Я знаю, что делаю. Мужчины всегда падали к моим ногам. И этот упадёт. Просто ему нужно немного... — я щёлкнула пальцами, подбирая слово. — ...особого подхода. Не «девушка на ночь», а что-то другое. То, что он ищет.
Кэт смотрела на меня долгим взглядом. Я видела в её глазах смесь страха и восхищения. Страха — за меня. Восхищения — моей способностью превращать боль в план.
— И что ты будешь делать? — спросила она наконец. — Притворяться тем, кем не являешься? Строить из себя идеальную девушку для него?
Я посмотрела на неё холодно. Почти трезво. Алкоголь отступил на секунду, уступая место расчёту.
— А я и так умею притворяться. — Мой голос звучал ровно, как хорошо настроенная гитара. — Всю жизнь только этим и занимаюсь. Разница лишь в том, что теперь у меня есть цель.
Я подняла свой бокал — пустой, если не считать пары капель на дне — и посмотрела на него сквозь красные разводы на стекле. Мир преломился, стал чужим, ненастоящим.
— За Оскара Пиастри. — Я говорила как тост. Как клятву. Как приговор. — Через месяц он будет моим.
Кэт молчала долго. Так долго, что я уже решила, что она не ответит. А потом она медленно подняла свой бокал — полный, недопитый — и посмотрела мне в глаза.
— Боже, храни его душу, — сказала она тихо.
Мы чокнулись. Звук разнёсся по тихой квартире — хрустальный, чистый, почти похоронный. В комнате пахло вином, отчаянием и безумием.
—
Я откинулась на спинку дивана — или упала, не помню — запрокинула голову и уставилась в потолок. На этом потолке нет лепнины, как в моей спальне. Только белая краска, одинокий светильник.
«Через месяц, — думала я, глядя на этот чужой, простой потолок. — Через месяц он будет моим. И тогда... тогда я докажу. Всем. Ему. Себе. Докажу, что могу получить любого. Даже того, кто сказал „нет". Даже того, кто посмотрел на меня и не увидел ничего, кроме охотницы.»
Где-то глубоко внутри — там, куда алкоголь не добрался, а злость только поцарапала когтями — тихий голос шептал:
«А что дальше? Получишь — и что? Выбросишь? Как всех? Или он выбросит тебя, когда поймёт, что ты просто играла? Что это был не он — это был спор?»
Я затыкала этот голос очередным глотком. Но бокал был пуст. А Кэт, умница, убрала бутылку. Видимо, решила, что на сегодня хватит.
Я лежала на диване, глядя в белый потолок, и чувствовала, как сознание уплывает куда-то в тёплую темноту. Сил вставать и идти в спальню не было. Кэт накинула на меня плед. Пахло от него стиральным порошком и чем-то домашним, почти забытым.
Во сне мне снился Оскар. Австралиец с серьёзными глазами. Он стоял у бассейна, смотрел на меня, и на его лице не было улыбки. Только пустота. Такая же, как внутри меня.
— Ты не мой тип, — сказал он во сне.
А я не могла ответить.
—
А утром я проснулась с больной головой — такой больной, что каждый луч света казался ударом ножа. С сухим ртом, с горьким привкусом вина на языке.
И с новой ролью.
Которую решила сыграть.
Ролью женщины, которая завоюет неприступного Оскара Пиастри. Которая докажет, что она лучшая. Которая не умеет проигрывать.
Даже если для этого придётся притворяться всю жизнь.
Даже если эта роль — всего лишь продолжение той, которую я играла всегда. Просто с новыми декорациями и новым зрителем.
Оскар даже не знал, что стал мишенью.
А я — не знала, что становлюсь своей собственной жертвой.