Часть 13
Я решила начать с утра. Настоящее утро — без макияжа, без укладки, без попыток кому-то понравиться. Я спустилась на кухню в пижаме с медведями — той самой, которую ношу, когда никто не видит. Медведи на мне уже застиранные, местами вытянутые — я отказываюсь их выкидывать, хотя горничные давно смотрят на это недоумённо. В них есть что-то детское, что-то моё, что я не готова отдать.
Я сварила кофе. Сама. Не попросила повара, не заказала в кофейне — просто нажала кнопки на итальянской машине, которую папа купил, потому что она «лучшая в мире». Лучшая в мире машина для кофе, лучшая в мире дочь, лучшая в мире жизнь.
Кофе получился горьким. Я забыла положить сахар. Может быть, именно такой вкус мне нужен сегодня — честный, без прикрас.
Я села у окна. За стеклом — Монако. Яхты, море, солнце, которое светит всегда, даже когда внутри тучи. Я смотрела на этот открыточный вид и думала о том, как мало он значит. Как мало значит всё это, если не знаешь, зачем ты здесь.
Достала блокнот. Купила его полгода назад в маленьком магазине на набережной — синий, с твёрдой обложкой, с пустыми страницами, которые пахли типографской краской и обещанием. Открыть его было страшно. Не потому что я боялась писать — потому что боялась увидеть, что мне нечего сказать.
Я открыла. Провела пальцем по первой странице. Гладкая, белая, чистая — как моя жизнь, если смотреть издалека. И такая же пустая.
Написала: «Чего я хочу на самом деле?»
И замерла.
Ручка зависла в воздухе. Я смотрела на эти слова — четыре слова, которые могли бы всё изменить, если бы я знала ответ. Но я не знала. Я никогда не знала.
Через час в блокноте была только эта фраза и несколько бессмысленных каракулей на полях. Я рисовала завитушки — такие же, как на потолке в спальне. Круги, квадраты, абстрактные линии. Всё, что угодно, только не ответ.
Я не знала ответа. Я никогда не знала ответа.
«Я хочу, чтобы меня любили», — подумала я. Но это звучало слишком пафосно, слишком по-детски. Как будто я всё ещё та трёхлетняя девочка с фотографии, которая ждёт, что мама вернётся и обнимет.
И потом — меня и так любили. Папа. Кэт. Десятки мужчин, которые говорили «я тебя люблю» после первой ночи. Но я не верила ни одному. Ни их словам, ни своим желаниям. Потому что если тебя любят все — значит, не любят никто. Или любят не тебя, а ту, которую ты показываешь.
Я закрыла блокнот. Убрала его на край стола, подальше от себя. Сделала глоток горького кофе.
«Может быть, завтра», — подумала я. «Завтра у меня будет ответ».
Но глубоко внутри я знала: завтра будет то же самое. И послезавтра. Я буду откладывать, убегать, прятаться. Потому что ответа нет.
—
Я решила, что начну с малого. Поеду в город. Одна. Без водителя, без охраны — ну, почти без охраны, папа бы не понял. Просто пройдусь по улицам, куплю себе что-нибудь, не думая о том, «как это выглядит» или «что подумают люди».
Я надела джинсы. Старые, любимые, которые ношу, когда никого нет рядом. Простую белую футболку. Волосы собрала в хвост — низкий, небрежный, выбивающиеся пряди падают на лицо. Никакой помады — только бальзам для губ, с запахом ванили.
Посмотрела в зеркало и не узнала себя.
«Привет, настоящая Алекс, будем знакомы», — сказала я своему отражению.
Отражение выглядело испуганным.
—
Я зашла в небольшую кофейню в старом городе. Где не нужно улыбаться для камер. Где пахнет свежей выпечкой и кофе, а не деньгами. Заказала капучино и круассан. Села у окна. Смотрела на людей.
Обычных людей. Которые не играют ролей. Которые просто живут — покупают хлеб, разговаривают по телефону, смеются, ссорятся. Они не знают, что такое «быть лицом семьи Грей». Они не просыпаются с мыслью «что надеть, чтобы все подумали, что у меня всё в порядке».
«Интересно, они знают, кто они? — подумала я. — Или тоже притворяются?»
Может быть, все притворяются. Просто у кого-то маски красивее. Или они уже срослись с лицами, так что никто не видит швов.
Телефон зажужжал. Ландо.
Ландо: Привет! Мы с Оскаром в паддоке, заезжали за документами. Ты как? Как после вчерашнего? У меня голова до сих пор гудит.
Я ответила что-то нейтральное. «Нормально», «отдыхаю», «увидимся». Типичные слова, которые ничего не значат.
Быстро попрощавшись, я уже хотела сбросить звонок, но что-то меня остановило. Ландо, по-видимому, не заметивший, что звонок продолжается, просто положил телефон куда-то рядом и продолжил свой разговор с Оскаром.
И я услышала. Да, может быть это неправильно. Но на тот момент я об этом не думала.
Ландо: (отдалённый, будто он отошёл от телефона) Ну что, как тебе вчерашнее?
Оскар: (спокойно, будто обсуждает погоду) Нормально. Бассейн хороший.
Ландо: (с хитринкой) Не бассейн. Алекс. Она явно на тебя настроена была. Я видел.
Пауза. Тишина. Я перестала дышать.
Оскар: (ровно, без эмоций) Она красивая, спору нет. Но не мой тип.
Ландо: Да ладно? А какой твой?
Оскар: Не знаю. Но не та, которая смотрит на мужчину как на цель. Я не хочу быть чьим-то трофеем на одну ночь.
Я сбросила звонок.
Руки дрожали. Сердце забилось часто. Сжала кружку — почти пустую, холодную.
«Не мой тип».
Я смотрела в кружку с капучино, в которой давно уже остыла пенка. Смотрела и не видела. Мысли застыли, как та самая пенка — плотные, безвкусные, ненужные.
— Не мой тип, — повторила я вслух, тихо, пробуя слова на вкус. Они были горькими. Горче, чем кофе. Горче, чем правда.
Я не плакала. Не злилась. Просто сидела и смотрела в одну точку. За окном кто-то смеялся — девушка в жёлтом платье, парень с мороженым. Они были счастливы. Или делали вид. Какая разница.
«Не мой тип».
Я поняла, что это не просто слова. Это диагноз. Мне поставили его, даже не посмотрев в глаза. Меня отшили. Меня — Алексу Грей, которая привыкла получать всё, что захочет.
Он посмотрел на меня — на самую красивую девушку в паддоке, на ту, за которой выстраиваются очереди — и сказал: «Нет. Ты не для меня».
И дело было не в моей внешности. Не в деньгах. Не в том, что я сделала или не сделала. Дело было во мне. В том, кем я была на самом деле. В том, что он это увидел.
И это было больнее всего.
—
Я вернулась домой разбитая. Сняла кеды, поставила их в угол. Прошла босиком по холодному полу в гостиную. Села на диван — большой, мягкий, обтянутый бежевой тканью, которую папа выбирал три года назад.
Телефон зазвонил.
Джон: (голос деловой, чёткий, как всегда) Алекс, слушай внимательно. Сегодня в шесть ужин в «Луи XV». Будешь выглядеть соответственно. Никаких твоих экспериментов с «настоящей собой» — наденешь то красное платье, которое я тебе купил. Волосы соберёшь. Макияж сдержанный.
Я: (тихо) Пап, я не очень...
Джон: (перебивает, даже не слушает) Там будет Майкл Хейз — сын владельца золотых приисков с Аляски. Молодой, перспективный. Мы с его отцом обсуждаем совместный проект. Вас хотим познакомить. (пауза) Ты же понимаешь, что от тебя ждут?
Я закрыла глаза. Вдох. Выдох. Знакомый ритуал.
Я: Подобающего поведения.
Джон: Именно. Ты — моя дочь. Лицо семьи Грей. Я не прошу тебя выходить за него завтра. Я прошу быть вежливой, очаровательной и не облажаться. Это сложно?
Я хотела сказать «да, сложно». Сказать, что устала. Что сегодня утром я пыталась понять, кто я есть на самом деле, а теперь мне говорят, кем я должна быть. Что Оскар сказал, что я «не его тип», и это больно, даже если я не хотела ничего серьёзного. Что я вообще ничего не хочу, кроме как лежать на кровати и смотреть в потолок. И чтобы никто не трогал. И чтобы никто не говорил, что мне делать.
Но я сказала:
Я: Нет, пап. Не сложно. Я буду в шесть.
Джон: Вот и умница. Я люблю тебя.
Он отключился.
Я сидела с телефоном в руке и смотрела в пустоту. На стену. На часы. На свою жизнь, которая проносилась мимо, пока я играла роль, которую мне написали другие люди.
«Не мой тип». «Подобающее поведение». «Вас хотим познакомить».
Я вдруг поняла это. Не умом — всем телом. Холодом, который поднялся откуда-то изнутри — из живота, из груди, из горла. Никому нет дела до того, что я чувствую. Никому нет дела до того, чего я хочу. Папе нужно, чтобы я была украшением на ужине. Оскару — чтобы я была «его типом» — каким-то выдуманным, идеальным, чтобы быть с ним, Ландо — чтобы было весело. Кэт — чтобы я была рядом как подруга с которой всегда весело и можно найти приключения.
А я? Я просто девочка в золотой клетке. Которая умеет только притворяться. Которая даже не знает, какая она настоящая. Которая боится узнать, потому что если узнает — придётся жить. По-настоящему. Без масок. И без страховки.
И, может быть, я обречена играть эту роль до конца жизни.
Я встала. Подошла к зеркалу в полный рост. Посмотрела на себя — в джинсах, в футболке, с хвостом. На себя настоящую. На ту, которую никто не видит.
«Спрячем тебя обратно», — сказала я своему отражению. Голос был ровным. Без злости. Без боли. Просто — констатация. — «Сегодня нужна не ты. Сегодня нужна дочь Джона Грея».
Отражение кивнуло. Я не поняла, было ли это согласие или просто игра света.
Я пошла в гардеробную. Красное платье висело отдельно — в чехле, как реликвия. Я достала его, провела пальцами по шелку. Ткань скользила, как вода. Холодная. Дорогая. Чужая.
Оно было красивым. И совершенно чужим.
—
В шесть часов я стояла у зеркала. Красное платье, идеально сидящее по фигуре — папа заказывал у портного, который шьёт для королевских семей. Волосы уложены волнами — ни одной выбившейся пряди. Макияж — сдержанный, но дорогой: никакой вульгарности, только подчёркнутые скулы, глаза, губы. Туфли на шпильках — такие, в которых неудобно ходить, но красиво.
Я посмотрела на себя и не узнала. В зеркале была не я. Была та самая Алекс, которую все ждут. Которую хотят видеть. Которую можно показать на ужине и не стыдиться.
Та Алекс улыбалась. Невесомо. Идеально.
Только в глазах — пустота.
Я улыбнулась своему отражению — той улыбкой, которая ничего не значит. Которая не греет. Которая не настоящая.
«Привет, актриса», — сказала я себе. — «У тебя сегодня премьера».
Зрители — спонсоры, партнёры, папа. Жанр — драма. Моя роль — дочь. Сценарий мне не принадлежит. Но я знаю его наизусть.
Машина ждала у подъезда. Тяжёлый Maybach, чёрный, блестящий, как зеркало. Водитель в белых перчатках открыл дверь. Я села на заднее сиденье, поправила платье, чтобы не помять, и уставилась в окно.
Огни Монако проплывали мимо. Красивые. Холодные. Чужие.
Клубничная набережная. Казино. Огни, которые светят для кого-то другого, но не для меня.
Я достала телефон. Написала Кэт.
Я: Знакомят с сыном золотого короля с Аляски. Сегодня. Если я не напишу завтра — значит, сбежала на северный полюс.
Катарина: (через минуту) Боже, Алекс... Держись. Я с тобой. Виртуально.
Я: Поздно. Меня уже нет. Есть только дочь Джона Грея. Она идёт на ужин.
Я убрала телефон в клатч. Маленький, чёрный, с бриллиантовой застёжкой — подарок папы на прошлое Рождество. Maybach остановился у «Луи XV».
— мы на месте, мисс Грей, — сказал водитель.
Я выдохнула. Глубоко. Медленно. Как перед прыжком в воду.
Открыла дверь.
Улыбка. Идеальная осанка. Красное платье, которое стоило как небольшая машина.
Я вошла в ресторан, и все головы повернулись ко мне.
Шёпот. Взгляды. Улыбки. Кто-то узнаёт, кто-то спрашивает соседа.
Я шла по залу, как по сцене. Не слишком быстро, не слишком медленно. Каблуки стучали по паркету — каждый шаг как удар метронома.
Майкл Хейз — сын золотого короля с Аляски — поднялся из-за стола. Молодой. Красивый. Скучающий. Такие же пустые глаза, как у меня.
— Мисс Грей, — протянул он руку. — Я много слышал о вас.
Я вложила свои пальцы в его. Улыбнулась той улыбкой, которую отрепетировала перед зеркалом.
— Взаимно, мистер Хейз.
Папа смотрел на меня с другого конца стола и кивал. Довольный. Я справилась.
И никто не знал, что внутри меня — пустота.
Потому что я обречена играть эту роль. Всегда.
Даже когда никто не смотрит.
Особенно — когда никто не смотрит.