Ставка - сердце

Я лежу на кровати, раскинув руки в стороны, и смотрю в потолок. Там — лепнина, ручная работа, папа заказывал итальянских мастеров. Я знаю каждую завитушку. Серьёзно. Знаю, где начинается первый завиток, где второй пересекается с третьим, где рисунок повторяется. Потому что в детстве, когда сон не приходил, я считала их. Сто. Двести. Иногда доходила до пятисот, пока глаза не слипались.

Сейчас я не считаю. Сейчас я просто смотрю.

Алкоголь шумит в голове, но уже тише — как прибой, который отступает от берега, оставляя мокрый песок. Мысли становятся вязкими, но чёткими. Каждая — как шаг по этому песку. След остаётся. Долго. Может быть, навсегда.

«Может, он прав?»

Оскар. Я прокручиваю его лицо перед глазами. Серьёзные глаза, которые смотрели на меня так, будто видели насквозь. Футболка, которая облегает плечи — я замечала это каждый раз, когда он поворачивался. И ведь я привыкла к другому. Достаточно улыбнуться, поправить волосы, сделать шаг ближе — и дистанция исчезает сама собой.

Но он не полез целоваться. Не потянул за завязку купальника. Не сказал банальное «какая же ты красивая». Просто встал и ушёл. Потому что ищет «утро без сожалений».

Я всё ещё слышу его голос. Спокойный. Ровный. Без капли сожаления. Или с сожалением — но не о том, что он сказал, а о том, что мне это больно слышать.

Я переворачиваюсь на бок. Потом на живот. Потом снова на спину. Никак не могу найти положение, в котором мысли перестанут меня мучить. Подушка слишком мягкая. Простыня слишком холодная. Тишина слишком громкая.

Я поворачиваю голову. На тумбочке — фотография в серебряной рамке. Стекло блестит в тусклом свете ночника. Я смотрела на неё тысячу раз. Может быть, две. Когда грустно. Когда страшно. Когда хочется забыть, что она вообще существовала. Но сегодня почему-то иначе.

Три лица. Папа — молодой, без седины, улыбается по-настоящему, а не той деловой улыбкой, которую я вижу каждый день за завтраком. Эта улыбка принадлежит не Джону Грею, нефтяному магнату. Просто — мужчине, который держит за руку женщину, которую любит. Я не видела его таким никогда. И уже не увижу.

Я — трёхлетняя, в розовом платье, с двумя хвостиками, торчащими в разные стороны. Обнимаю плюшевого мишку — того самого, который до сих пор живёт в моей комнате. Смотрю в камеру с полным доверием к миру. Я тогда не знала, что мир умеет делать больно. Не знала, что люди, которых ты любишь, могут просто взять и исчезнуть.

И мама.

Мама.

У неё мои глаза. Я никогда не замечала этого так отчётливо. Тот же разрез. Тот же цвет. Та же глубина — будто в них можно упасть и не найти дна. Она смеётся на фото, запрокинув голову, будто кто-то сказал самую смешную шутку на свете. Её волосы светлее моих, но такие же непослушные. Она не позирует — она живёт. Не играет роль — она есть.

Я не помню её смеха. Совсем. Ни одного звука. Только это фото — немая фиксация того, что когда-то было настоящим.

Она ушла, когда мне было три. Сказала, что больше не может. Не может быть женой нефтяного магната, не может жить в золотой клетке, не может... не может быть мамой. Папа никогда не говорил об этом. Я никогда не спрашивала. Боялась услышать то, что сделает ещё больнее.

Я сначала не понимала, что она ушла навсегда, каждый раз, когда слышала, что подъезжает машина к дому, вскакивала и бежала к двери. Только вот сначала это были юристы, потом грузчики, а потом и вовсе перестал кто-либо приезжать, кроме отца. Я не злилась, наверное, тогда ещё не умела, скорее просто боялась, что мама больше не вернется. Долго. Потом злилась. Кричала в подушку, чтобы никто не слышал. Потом перестала. И на место резкой и невыносимой боли пришла тупая и ноющая, дающая о себе знать в грустные вечера.

А сейчас... сейчас я просто смотрю на её лицо и думаю: «А что бы ты сказала, если бы увидела меня сегодня? В купальнике с металлическими кольцами, с коктейлем в руке, с мужчиной, которого я пыталась затащить в постель? Одобрила бы? Или сказала бы, что я — твоя копия, и тебе от этого больно?»

Я протягиваю руку. Медленно. Пальцы касаются холодного стекла рамки. Оно гладкое, равнодушное. Оно не ответит. Никогда.

Я закрываю глаза. Открываю. Снова смотрю на лепнину. Снова на фото. Я не могу уснуть. Не могу перестать думать.

«Чего я хочу?»

Вопрос висит в темноте, как невидимый потолок, который давит сверху.

— Почему люди уходят, Китти?

Кэт молчит. Я знаю, что она не глупая. Она знает, о ком я спрашиваю. Не об Оскаре. Не о парнях, которые исчезали после одной ночи. О ней. О той, кто научил меня бояться привязанности, даже не сказав ни слова.

— Я не помню её голоса. Совсем. — Мой голос ровный, уставший, как у человека, который говорит о погоде. Или о том, что уже не изменить. — У меня есть видео. Несколько. Но на видео она всегда говорит с кем-то другим, не со мной. Я смотрела их сотни раз. Всё равно не помню.

Пауза. Тишина давит на уши.

— А сейчас даже не звонит. Ни разу за девятнадцать лет.

Кэт садится на край кровати. Медленно, будто боится спугнуть. Я чувствую тепло её тела через тонкое одеяло. Она не торопится говорить. Даёт мне пространство.

— Алекс... — начинает она, но я не даю ей закончить. Потому что если сейчас остановлюсь — больше не смогу.

— Может, поэтому я не знаю, чего хочу. Потому что единственный человек, который должен был научить меня... ну, всему этому... — я наконец поворачиваю голову к ней. В моих глазах нет слёз. Только пустота. Та самая, которую я прячу годами. — ...просто исчез.

Я перевожу взгляд обратно на фотографию. Мама смеётся. Беззаботно. Свободно. Так, как я не умею.

— Я каждую ночь перед сном смотрела на неё. Лет до десяти. Представляла, что она приедет, обнимет, скажет, что любит. — Мой голос становится тише, почти неразличимым. Я сама себя не слышу. — Потом перестала.

Кэт молча берёт меня за руку. Её пальцы — тёплые, живые — сжимают мои. Не сильно, но достаточно, чтобы я почувствовала — она здесь. Она не ушла. И не собирается.

— Оскар сказал, что я не знаю, чего хочу. — Я снова смотрю в потолок. Лепнина. Завитушки. Одна, вторая, третья. — И он прав. Я не знаю. Я умею соблазнять, умею нравиться, умею получать то, что хочу... но только если это «на сегодня». А что дальше? Я никогда не думала о «дальше».

Я замолкаю. Смотрю на мамино лицо. На её улыбку. На глаза, которые смотрят в объектив — и сквозь него.

— А вдруг я такая, как она? — шепчу я. — Вдруг я тоже не умею... оставаться?

Кэт не отвечает сразу. Она сжимает мою руку крепче, и я чувствую, как её пальцы дрожат — чуть-чуть, едва заметно. Она не железная. Она тоже боится. Просто не показывает.

— Ты — не она, — говорит она наконец. Голос у неё твёрдый — такой, каким она говорит на брифингах. Без сомнений. Без права на ошибку. — Ты — это ты. И ты остаёшься. Ты осталась со мной, когда все в школе от меня отвернулись из-за того, что я «племянница этого психованного немца». Ты осталась с папой, когда могла бы уехать учиться в Швейцарию и забыть про всё. Ты — остаёшься, Алекс. Просто боишься в этом признаться.

Я смотрю на Кэт. Зелёные глаза. Каре. Веснушки на носу, которые она ненавидит, а я обожаю. Человек, который знает меня лучше, чем я сама. Который видел меня в истерике, в гневе, в отчаянии, в моменты, когда я сама себя не узнавала — и не ушёл.

— Откуда ты... откуда ты всё это знаешь? — выдыхаю я почти неслышно. Даже не вопрос — констатация.

Она пожимает плечами. В этом движении столько знакомого, родного, что у меня сжимается горло.

— Потому что я тоже боюсь. Боюсь, что никто не захочет остаться со мной, когда увидит меня настоящую — без работы, без дяди Тото, без этой моей дурацкой уверенности, — она сжимает мою руку ещё крепче. — Но мы же есть друг у друга. Правда?

Я молчу. Потом медленно киваю.

Правда.

За окном — ночь Монако. Звёзды. Бассейн, в котором уже давно никто не плещется. Вода застыла, как чёрное стекло. Где-то в городе едет машина, увозящая Оскара Пиастри, который сказал мне то, что никто не говорил. Который увидел во мне то, что я сама не хотела видеть.

А я лежу, смотрю на фотографию и впервые за долгое время позволяю себе задавать вопросы без ответов.

«Чего я хочу на самом деле?»

Я не знаю. Но, может быть, это и есть первый шаг — признать, что ответа нет. Что я не обязана знать прямо сейчас. Что я могу искать. Ошибаться. Падать. Вставать. Искать снова.

Кэт отпускает мою руку. Поправляет одеяло. Выключает ночник. В комнате становится почти темно — только свет луны пробивается сквозь щель в шторах и ложится серебряной полосой на пол.

— Спи, — шепчет она. — Завтра будет новый день.

Я закрываю глаза.

Мама молчит на фотографии. Оскар молчит где-то в ночи. Кэт молчит рядом, но я чувствую её присутствие — тепло, дыхание, жизнь.

А внутри меня — впервые за долгое время — что-то шевелится. Не надежда. Не ответ. Не лекарство от боли.

Просто обещание себе: попробовать. Узнать. Остаться.

Хотя бы ради того, чтобы узнать — каково это, когда остаются с тобой.

Я не знаю, засну ли сегодня. Может быть, да. Может быть, нет. Но я знаю, что когда утро наступит, я всё ещё буду здесь. И Кэт — тоже. И, может быть, это всё, что имеет значение.

Сейчас.

В эту самую секунду.