Часть 11
Вечер у бассейна тянется медленно, как карамель — тягуче, сладко, обманчиво. Я привыкла, что мужчины падают к моим ногам. Достаточно улыбнуться — и мир переворачивается. Поправить волосы — и они теряют дар речи. Сделать шаг ближе — и дистанция исчезает сама собой. Но Оскар Пиастри, кажется, не читал тот же сценарий. Или читал — и выбросил его в мусорную корзину, даже не дочитав до конца.
Первые полчаса проходят в какой-то странной, непривычной для меня манере. Я предлагаю ему плавать. Он вежливо отказывается — «может, позже». В его голосе нет сожаления. Просто факт: сейчас не хочу. Я зову его в джакузи. Он садится на край, опускает только ноги — длинные, загорелые, с идеальными щиколотками. Вода бурлит, пузырьки взлетают вверх, а он сидит, как король на троне, который не собирается никому покоряться. Я смеюсь над его шутками. Он шутит редко — но метко. Как ножом отрезает. Я касаюсь его плеча, когда прохожу мимо — невзначай, легко, так, как делала это тысячи раз. Он не отстраняется. Но и не тянется следом. Его мышцы под моими пальцами напряжены — но это напряжение не имеет ко мне никакого отношения.
Ландо и Кэт плещутся в бассейне, периодически исчезая под водой с подозрительно долгими паузами. Я слышу их приглушённый смех, плеск, какое-то повизгивание. Им хорошо. Им легко. Они не играют никаких ролей — просто двое людей, которым повезло оказаться рядом в этот вечер. А я — я сижу на краю шезлонга, чувствуя, как солёная вода высыхает на моей коже, и пытаюсь понять, что делать с этим человеком, который не поддаётся ни на одну из моих привычных уловок. Рядом с ним я чувствую себя неуклюжей. Не в том смысле, что спотыкаюсь или роняю вещи — нет. Я чувствую себя неуклюжей душой. Как будто все мои отточенные движения, все мои заученные улыбки здесь не работают.
— Ты всегда такой серьёзный? — спрашиваю я, садясь на край шезлонга и оставляя между нами целую ладонь расстояния. Этим жестом я хочу сказать: «Смотри, я не лезу. Я даю тебе пространство». Но внутри всё кричит: «Ну же, подвинься. Коснись меня. Сделай хоть что-то». Оскар смотрит на воду. На отражение луны. На что угодно — только не на меня.
— Я такой, какой есть, — говорит он спокойно. — Не люблю притворяться.
Я внутренне усмехаюсь. «Не любит притворяться. Ну-ну.» Все любят притворяться. Все носят маски. Просто у кого-то они красивее, чем у других. Впрочем, в его голосе нет ни капли пафоса — только спокойная уверенность человека, который действительно не видит смысла врать. Это одновременно восхищает и бесит.
— И что же ты видишь перед собой, когда не притворяешься?
Он поворачивает голову. И его взгляд — медленный, внимательный, въедливый — скользит по моему лицу. Я чувствую себя прозрачной. Как будто он читает не мои черты, а то, что под ними. Книгу, которую не может понять. Или не хочет.
— Девушку, которая привыкла получать то, что хочет, — произносит он. Пауза. Тишина. Только вода плещется в бассейне да цикады стрекочут где-то в кустах. — И которая не знает, чего хочет на самом деле.
Я замираю. Никто — слышишь, никто — не говорил мне такого. Обычно говорят: «Ты красивая», «Ты потрясающая», «У тебя глаза как небо». Иногда — «Ты самая опасная девушка, которую я встречал». Но это всегда комплимент. Всегда — мне в копилку. А тут — какой-то психоанализ. Бесплатный. И непрошеный. И самое ужасное — похожий на правду.
— Откуда такие выводы? — спрашиваю я с усмешкой, пытаясь скрыть неуют, который вдруг поселился где-то под рёбрами. Голос звучит ровно, но внутри всё дрожит. Я надеюсь, что он не заметит. Но по тому, как чуть заметно дёргается уголок его губ, понимаю — заметил.
Он пожимает плечами. Обычное движение, но в нём столько равнодушия к моему мнению, что мне становится почти больно.
— Ты здесь, передо мной, в купальнике, ты улыбаешься, ты кокетничаешь, но... — он замолкает, подбирая слова, и я чувствую, как между нами сгущается воздух. — В твоих глазах нет желания узнать меня. Есть желание — завоевать.
Я хочу возразить. Хочу сказать что-то острое, колкое, что поставит его на место. Но слова застревают в горле. Потому что он прав. Чёрт возьми, он прав. И это бесит больше всего — не то, что он меня раскусил, а то, что он сделал это так спокойно, без всякого злорадства, как будто констатирует погоду. «Сегодня ветрено. А ты пытаешься меня соблазнить».
—
Ещё час проходит в попытках стать проще. Сбросить доспехи — по крайней мере, те, что можно сбросить не раздеваясь. Я спрашиваю о гонках, о семье, о том, как он оказался в Формуле 1. Он отвечает — коротко, но искренне. Никакой бравады, никакого «посмотри, какой я крутой». Просто факты. Отец - предприниматель в автомобильной сфере. Мама — управляющая в клинике. Переехал в Европу в шестнадцать, один, с одним чемоданом и папкой документов. Я слушаю и понимаю, что за этими скупыми фразами стоит целая жизнь. Полная страха, одиночества и упрямства.
— И тебе не было страшно? — вырывается у меня искренне. Я забываю играть. Забываю кокетничать. Просто смотрю на него и вижу — мальчишку, который плакал по ночам в чужой стране, но не сдался. Это вызывает во мне что-то, чему я не знаю названия. Уважение? Восхищение? Зависть?
Он улыбается — чуть-чуть, уголками губ. Это улыбка человека, который давно перестал жалеть себя.
— Страшно было каждый день, — говорит он. — Но если чего-то очень хочешь — страх становится топливом.
Я смотрю на него и впервые вижу не «тихоню из McLaren». А человека. С историей. С шрамами. С характером. Настоящего. Не притворяющегося. И от этого зрелища у меня перехватывает дыхание.
«Чёрт», — стучит в висках. — «Он мне становится интересен? Нет. Нет. Нет. Это опасно.» Опасно — потому что я не ищу настоящего. Я ищу победы. А настоящие люди не для побед. Настоящих людей — любят. Или боятся. Или и то, и другое одновременно.
Я отодвигаюсь на полшага. Создаю дистанцию. Спасаюсь. Он смотрит на это движение, но ничего не говорит. Только в его глазах мелькает что-то — то ли понимание, то ли грусть. Я не хочу разбираться.
Поздняя ночь опускается на сад, как тяжёлое одеяло. Ландо и Кэт ушли в дом — за новыми коктейлями или за чем-то ещё, я уже не слежу. Они уже давно не возвращались, и где-то в глубине души я их понимаю. Им легко. Им не нужно ничего доказывать друг другу. Они просто есть. Просто рядом. А мы с Оскаром остались у бассейна вдвоём. Тишина становится почти осязаемой. Только цикады да лёгкий плеск воды, которая давно успокоилась.
Я делаю последний, отчаянный шаг — тот, который обычно работает безотказно. Протягиваю руку и касаюсь его пальцев, лежащих на колене. Кожа тёплая, сухая, живая. Моё сердце колотится где-то в горле, и я надеюсь, что он не слышит этого предательского стука.
— Оскар, — тихо, почти шёпотом. Я сама не узнаю свой голос — в нём нет игры, нет вызова. Только что-то хрупкое, почти испуганное. То, что я никогда никому не показываю.
Он смотрит на мою руку. Долго. Так долго, что я начинаю считать удары своего сердца. Потом — мне в глаза. В полумраке они кажутся почти чёрными.
— Алекс, — его голос мягкий, но твёрдый. Одновременно. Как сталь, обёрнутая в бархат. — Ты красивая. Умная. И я провёл с тобой один из лучших вечеров за последнее время.
Пауза. Я задерживаю дыхание. Надеюсь. На что — сама не знаю.
— Но, — он убирает руку. Не резко, не грубо — но решительно. Как отрезает. — Я не тот, кто нужен тебе сегодня. И ты не та, кто нужен мне на одну ночь.
Мир рушится. Не громко, не с треском — просто я перестаю слышать цикад, перестаю чувствовать тёплый ветер, перестаю понимать, где нахожусь. Передо мной — только его лицо, спокойное, почти печальное. Он не злорадствует. Он не играет. Он просто — говорит правду. Ту самую, которую я никогда не слышала от мужчин. Потому что они либо лгали, либо молчали.
А я не знаю, что делать с правдой. Она неудобная. Она жжётся.
Мой рот открывается, чтобы сказать что-то острое, защитное — «да пошёл ты», «ты просто боишься», «ты ещё пожалеешь». Но он опережает.
— Я ищу не вечеринку у бассейна, не секс на один раз, когда на следующий день вы не помните и имен друг друга — говорит он, глядя на звёзды, которые отражаются в чёрной воде. — Я ищу... человека, с которым можно проснуться утром и не пожалеть. А ты сейчас не ищешь такого. Ты ищешь приключение.
Он встаёт. Отряхивает шорты. И я впервые замечаю, как он устал — не физически, а по-другому. Глубже. Как будто этот вечер стоил ему больше, чем он показывает.
— Спасибо за вечер, — говорит он. — Правда. Но мне, наверное, пора.
И уходит. В дом. Позвать Ландо. Попрощаться. Уехать.
Я сижу, как громом поражённая. Не бегу за ним. Даже не смотрю в его сторону. Только сжимаю пальцы на колене — там, где только что лежали его — и чувствую, как внутри закипает что-то, чему я не знаю названия. Стыд? Злость? Обида? Или это просто — впервые в жизни — правда? Обо мне. О нём. О том, что между нами никогда не случится, потому что я не умею иначе. Потому что я даже не пробовала.
Час ночи. Кэт находит меня в спальне. Я даже не помню, как сюда добралась. Сижу на кровати, обхватив колени руками, в том же купальнике — поверх накинут халат, но я не помню, когда его надела. Очки-звёзды валяются на полу, коктейль давно выпит. Не один.
— Эй... — Кэт садится рядом, осторожно, как к раненому зверю.— Ты в порядке?
— Ты знаешь, сколько мужчин было в моей жизни? — мой голос глухой, уставший, чужой. Я сама себя не узнаю.
Кэт молчит. Она знает. Мы не считали, но обе знаем — много. Слишком много для двадцати двух лет.
— Я не считала, — говорю я. — Но много. Все они хотели меня. Все падали. — Я поднимаю голову, смотрю на Кэт. В глазах — неподдельное недоумение, смешанное с болью. Такой я себя ещё не видела. — А этот... этот австралиец посмотрел на меня и сказал, что я «не знаю, чего хочу». Что он ищет «утро без сожалений». Как будто я... как будто я недостаточно хороша для него.
Голос срывается на шёпот. Я ненавижу себя за эту слабость, но не могу ничего с собой поделать.
— Кэт, это мой личный антирекорд. Меня впервые в жизни отшили. Я...
Я замолкаю, прижимая ладони к лицу. Слёз нет — но внутри всё горит. Как будто кто-то зажёг спичку в пустой комнате и смотрит, как выгорает всё, что было внутри.
Кэт обнимает меня. Прижимает к себе. От неё пахнет хлоркой, кокосовым маслом и почему-то утешением — тем самым, которое невозможно купить или заслужить. Которое дают только те, кто любит тебя по-настоящему.
— Тише, тише... — шепчет она, гладя по волосам. — Алекс, ты не «недостаточно хороша». Просто... Оскар другой. Он не играет в эти игры. Ему не нужна девушка на вечер. Он, наверное, правда ищет что-то серьёзное.
Я вырываюсь из её объятий. Не потому что злюсь — потому что мне нужно увидеть её лицо. Убедиться, что она не врёт. Кэт смотрит на меня спокойно, без тени жалости. Только правда.
— А если... — я запинаюсь, потому что боюсь произнести это вслух. Боюсь, что слова сделают мысль реальной. — А если он прав? Что если я правда не знаю, чего хочу?
Кэт молчит. В комнате тихо — только музыка с террасы доносится приглушённо, словно из другого мира. Мира, где всё просто. Где люди знают, чего хотят.
— Это самый взрослый вопрос, который ты когда-либо задавала, — говорит она наконец. И в её голосе нет иронии — только уважение.
Я не отвечаю. Ложусь на кровать, свернувшись клубком, как в детстве, когда боялась, что мама больше не вернётся. Кэт укрывает меня пледом. Поправляет подушку. Не уходит. Садится рядом, прислоняется к изголовью, берёт мой телефон и ставит на беззвучный.
За окном — звёзды, бассейн, недопитые коктейли. И уехавший Оскар Пиастри, который впервые в жизни заставил меня задуматься о том, кем я хочу быть — а не казаться.
Я закрываю глаза.
«Что я хочу на самом деле?»
Вопрос висит в темноте, не находя ответа. Но где-то глубоко внутри — там, где я прячу всё, что боюсь показать даже Кэт — зарождается что-то новое. Маленькое. Хрупкое. Похожее на семя, которое только что посадили в землю и полили.
Не надежда. Предчувствие.
Что эта история только начинается. Что этот странный, серьёзный австралиец, который отказался от меня у бассейна, ещё появится в моей жизни. Что наши пути пересеклись не случайно.
И что однажды я проснусь утром — и не пожалею.
Но пока — я просто лежу в темноте, слушая дыхание Кэт, и учусь задавать себе правильные вопросы. Даже если ответов на них нет.