Ставка - сердце

Гардеробная Александры Грей — размером с небольшую квартиру в центре Монако. Светлая, с зеркальными панелями, мягким ковром и люстрой, которая мерцает как звёзды. Ряды одежды — от кашемира до вечерних платьев, обувь разложена по цветам, сумки в отдельных ячейках с подсветкой. Я сижу на пуфике посреди этого великолепия, а вокруг гора тканей — шёлк, хлопок, кружево.

Кэт развалилась на соседнем пуфике, лениво перебирая мои платья и иногда кидая их в сторону, если они «скучные».

Джон: (голос за дверью, затем дверь открывается) Девочки, я спать. Не засиживайт... (он замирает на пороге, глядя на бардак — платья на ковре, туфли в куче, сумки, которые свесились с кресел) Боже мой. У вас что, соревнование по тому, кто больше разбросает вещей?

Я сижу с самым невинным видом, в руке — простое белое платье, которое я держу перед собой как щит.

Я: Папуль, мы просто ищем наряд на завтрашнюю прогулку. Ну, знаешь, девичьи дела.

Джон смотрит на ворох одежды, качает головой и усмехается — той самой усмешкой, которая говорит «вы неисправимы».

Джон: Ладно. Спокойной ночи. Не засиживайтесь долго.

Дверь закрывается. Его шаги удаляются по коридору.

Я жду секунд тридцать — для надёжности. Потом медленно, как фокусник на сцене, достаёшь из-под белого скромного платья то, что держала на коленях.

Купальник. Чёрный. Треугольный. С металлическими колечками по бокам, которые практически ничего не держат. Называть это «купальником» — всё равно что называть «50 оттенков серого» детским мультфильмом.

Я: (с победной улыбкой, показывая Кэт) Ну что? Как тебе — для вечеринки у бассейна? Или может этот?

Я бросаю чёрный в гору одежды и ныряю рукой в другой угол гардеробной, доставая следующий экземпляр.

Неоново-розовый. Сетчатый. Настолько прозрачный, что его можно носить разве что при выключенном свете.

Катарина: (округляет глаза, потом заливается тихим смехом) Алекс! Твой отец бы удар получил! Где ты ЭТО взяла?

Я: (подмигиваю) Прошлым летом на Ибице. Есть ещё бирюзовый. И, кажется, один красный, который я не решилась надеть даже там.

Кэт тянется к стопке, достаёт купальник цвета фуксии с вырезами до талии.

Катарина: (смотрит на него, потом на тебя) Если мы наденем это в среду у бассейна... Ландо, конечно, обрадуется. Но Оскар... Оскар, мне кажется, упадёт в воду.

Я: (критично рассматривая варианты купальников, как будто это самая важная задача в жизни) Это будет забавно. Или трагично. В любом случае — зрелище.

Мы продолжаем перебирать то, что у приличных девочек вызвало бы мурашки по коже. Латексное бикини. Раздельный купальник с цепочкой вместо ткани. Белый монокини, который держится на честном слове и двух маленьких застёжках.

Гардеробная превращается в штаб подготовки к секретной операции под кодовым названием «Бассейн. Ночь. Мальчики».

Катарина: (задумчиво, вертя в руках бирюзовый купальник) Слушай... а Кими? Ты его не зовёшь?

Я замираю на секунду. Вспоминаешь тёмные глаза, руки на талии, шёпот в каюте.

Я: (пожимаешь плечами, голос чуть тише) Не уверена. Он... не написал. Ни разу за пять дней.

Катарина: Может, ждал от тебя?

Я молчу, разглядывая кружево на очередном купальнике.

Я: Может быть. Но я не ищу отношений, Китти. Ты знаешь.

Катарина: (мягко) А кто говорит про отношения? Можно просто... позвать. Без обязательств. Как тогда.

Я вздыхаю, складываю малиновый купальник и откладываешь его в стопку «может быть».

Я: Я видела его лицо, когда уезжала. Не думаю, что мое приглашение будет расценено не как попытка пообщаться поближе. Я не хочу давать ложных надежд. Потом больше головной боли, чем радости в моменте.

Я встаю и подхожу к вешалкам за новой партией одежды, и повисает неловкая пауза.
Спустя минуту я говорю,  в голосе — ленивая задумчивость, которую я обычно прячу за маской легкомысленной девчонки.

Я: (смотрю в потолок, на хрустали люстры) Плюс если будет много людей — папа узнает. А Оскар как будто хороший вариант. Загадочный такой и неприступный. (Я поворачиваю голову к Кэт, и в глазах пляшут чертики) Может быть, он и падёт, эта австралийская кенгуру.

Катарина: (усмехается, подбирая с пола латексное бикини и откладывая в сторону) Неприступный — это мягко сказано. Он с Ландо больше двух лет в одной команде, а я до сих пор не поняла, шутит он или реально такой серьёзный. (Кэт бросает на меня короткий взгляд) Но если ты решишь его «покорять» — будь осторожна. Не потому что он опасный. А потому что такие тихони обычно скрывают самый горячий сюрприз.

Я: (смеюсь, поднимая бокал с водой ю) Вот поэтому он и интересен. Не то что эти... (ты делаешь неопределённый жест рукой) которые сами падают к твоим ногам. Скучно.

Я отставляю бокал и тянусь к стопке платьев, доставая оттуда что-то шёлковое, короткое, цвета тёмной вишни.

Я:  А ты вроде с Ландо шуры-муры? (Я приподнимаю бровь, многозначительно глядя на подругу) Я заметила, как вы танцевали на яхте. Он на тебя смотрит как на... на ту, с которой явно намечалось продолжение не на один раз.

Катарина: (краснеет — редкость для неё — и отворачивается к вешалке с платьями) Мы просто друзья. Ландо со всеми такой. И вообще, (она переводит тему с профессиональной ловкостью) Оскар и Ландо друзья. Значит, мы не соскучимся. Четвёрка — идеально.

Я: Не соскучимся, (подтверждаешь, кивая). Особенно если этот австралиец перестанет притворяться статуей.

Катарина: (задумчиво) Он не притворяется. Он просто... ждёт. Я таких видела в паддоке. Они сначала молчат, смотрят, а потом — бам! — и ты уже не знаешь, куда деваться от их внимания.

Я провожу пальцем по краю бокала, оставляя влажный след.

Я: Что ж. Посмотрим, насколько громко может быть «бам» от тихони из McLaren.

Кэт откладывает очередное платье — слишком откровенное даже для твоей коллекции.

Катарина: Главное, чтобы твой отец не услышал этот «бам» в Лондоне. (она смотрит на часы на стене) Ладно. Половина второго. Если мы завтра хотим выглядеть как люди, а не как панды — пора спать.

Я киваю, поднимаюсь с пуфика и в последний раз окидываю взглядом разгром в гардеробной.

Я: Убирать будем завтра. Или никогда. (ты гасишь свет) Или пусть горничные думают, что у нас была вечеринка диких моделей.

Мы идём в спальню, шлёпая босыми ногами по мраморному полу.

Среда — через два дня. Бассейн — ждёт. А Оскар Пиастри даже не подозревает, что стал мишенью.

А где-то внизу спит человек, который понятия не имеет, что его примерная дочь готовит вечеринку, а её «примерная» подруга помогает в организации тусовки века с мальчиками, алкоголем и недетскими развлечениями.

—
Утро встречает нас солнечным светом, пробивающимся сквозь неплотно зашторенные окна. Я просыпаюсь первой — странное дело, обычно я та, кого приходится вытаскивать из кровати пинками. Но сегодня внутри какое-то щемящее чувство, что ли? Нет, не то чтобы совесть. Скорее предвкушение. И ещё желание сделать что-то приятное.

Кэт спит рядом, раскинувшись на кровати как звезда, её каре разметалось по подушке. Она мурлычет что-то нечленораздельное, когда я её трогаю за плечо, но просыпается с третьей попытки.

Я: (шёпотом, но настойчиво) Китти. Вставай. Будем готовить завтрак.

Катарина: (не открывая глаз) Ты... ты в своём уме? На кухне? В семь утра?

Я: Хочу порадовать папу. Он уезжает во вторник. Всего два дня осталось. Надо быть идеальной дочерью.

Кэт приоткрывает один глаз, смотрит на меня с подозрением, потом вздыхает и садится.

Катарина: Ты невыносима. Ты знаешь? Когда-нибудь я тебя точно прокляну.

Я: (улыбаясь) Знаю. Пошли.

—

Кухня встречает нас стерильной чистотой и запахом свежесваренного кофе — Джон уже вставал, но ушёл в кабинет. Я нахожу  сковороду, достаю муку, яйца, молоко. Кэт открывает холодильник и извлекает клубнику, чернику, банку нутеллы. Помощницу по дому мы выпроводили с кухни со словами: сегодня мы сами, нет, помощь не нужна, мы справимся, спасибо, да если что обязательно позовем.

Катарина: Блинчики с ягодами. Классика. Твой папа будет в восторге.

Я: (надевая фартук поверх пижамы с медведями) Если мы их не сожжём.

Процесс идёт с переменным успехом. Первый блин — комом, как говорится. Второй — тоже. Кэт отодвигает меня в сторону и берёт инициативу в свои руки, потому что у неё хоть какой-то опыт самостоятельной жизни. Я мою ягоды, режу фрукты, расставляю тарелки и попутно делаю эспрессо — то, что у меня получается безоговорочно хорошо.

К восьми утра кухня пахнет ванилью и жареным тестом. Стол накрыт — стопка блинчиков, мисочки с ягодами, взбитые сливки, кленовый сироп, нутелла. Я добавляю вазу с цветами — нарвала в саду, пока Кэт переворачивала очередную порцию.

Джон: (голос из коридора) Чем это так вкусно пахнет?

Он заходит на кухню в домашнем халате, с планшетом под мышкой — явно собирался быстро взять кофе и обратно в кабинет. Но замирает на пороге, глядя на накрытый стол.

Я стою у плиты в фартуке поверх пижамы. Кэт — рядом, с лопаткой в руке.

Я: (сияя, как начищенный самовар) Доброе утро, папуль! Мы приготовили завтрак!

Джон молчит несколько секунд, переводя взгляд с блинчиков на меня, с меня на Кэт, потом обратно. Его лицо — обычно непроницаемое, деловое — вдруг смягчается. Я вижу это каждый раз, когда делаю что-то для него.

Джон: (тихо, с каким-то даже удивлением) Вы... сами?

Катарина: (пожимает плечами) Алекс настояла. Пришлось помогать, чтобы дом не сгорел.

Джон усмехается, ставит планшет на стол и садится во главе. Я подаю ему тарелку — два блинчика, ягоды, чуть-чуть сиропа. Я помню, как он любит.

Он откусывает, жуёт, и я вижу, как что-то в его глазах теплеет.

Джон: (после паузы) Вкусно. На удивление вкусно.

Я: (подсаживаясь рядом со своей тарелкой) Это Кэт пекла. Я просто красиво накрыла.

Джон: (смотрит на тебя долгим взглядом) И это тоже важно. (он переводит взгляд на Катарину) Спасибо, Катарина. Ты хорошая подруга.

Завтрак проходит в почти домашней тишине — Джон читает новости на планшете, я и Кэт тихо переговариваемся, обсуждая новый сезон «Бриджертонов», доедая блинчики с нутеллой. Солнце заливает кухню, птицы поют за окном.

Когда Джон встаёт из-за стола, он подходит ко мне и целует в макушку.

Джон: (тихо, только для тебя) Спасибо, принцесса. И чуть громче: Очень вкусно. Хорошо вам провести время сегодня.

Я улыбаюсь, прижимаясь к его руке.

«Вот бы он всегда так смотрел. Вот бы он не уезжал.»
Мысли, которые появлялись так часто в детстве, сейчас превратились в совершенно противоположные желания. Раньше внимание можно было получить только от папы или няни, но годы шли, и со временем я поняла, что ту пустоту внутри, которая появлялась, когда папа улетал в командировки и на встречи, можно за ткнуть вниманием от и не очень-то знакомых парней. Так в 16 лет в мою жизнь плотно вошли тусовки, вечеринки и подобного рода мероприятия, где можно было забыться, чувствовать себя желанной и собирать бесконечное количество взглядов и комплементов.
Поэтому желание «вот бы папа не уезжал» превратилось в однозначное «вот бы он уехал еще на несколько дней».

Грустные мысли из детства совершенно не портят настроение, а чувство предвкушения отзывается легким покалыванием на кончиках пальцев. Я знаю — он уедет. И тогда начнётся то, ради чего мы, собственно, и пекли эти чёртовы блинчики.
Только бы совесть не проснулась раньше времени.