Ставка - сердце

Пять дней ада. Пять дней пижам, живописи, улыбок за завтраком и обещаний, которые я давала, заведомо зная, что не сдержу.

Я ждала этого дня как приговора.
Утро воскресенья — Гран-при Монако. Солнце заливает гараж Грей белым светом, служба безопасности уже проверила маршрут, водитель прогревает Maybach. Я стою перед зеркалом в своей комнате, разглядывая идеально подобранный образ: лёгкое льняное платье цвета слоновой кости, соломенная шляпа, большие солнцезащитные очки. Никакого вызова. Никакой сексуальности. Идеальная дочь нефтяного магната, которая едет смотреть гонку рядом с папочкой.

Но внутри меня всё кипит.

Мой план рухнул ещё вчера вечером, когда отец зашёл в гостиную и сказал, не поднимая глаз от планшета:

Джон: «Командировка переносится. Еду с тобой завтра. Хочу посмотреть гонку и подписать кое-какие документы. Ты же не против?»

Это был не вопрос. Это был приговор.

Я улыбнулась той самой улыбкой — милой, счастливой.

Я: «Конечно, папуль. Я так рада. Мы так редко проводим время вместе!»

Отец поднял глаза, посмотрел на тебя поверх очков для чтения, и я готова была поклясться, что в его взгляде мелькнуло что-то вроде  удовлетворенной улыбки. Но он ничего не сказал. Только кивнул и вернулся к работе.

А я мысленно попрощалась с вечеринкой, которую планировала на сегодня. С шампанским. С текилой. С мартини. И в принципе со всем остальным баром. С танцами. С возможностью случайно «наткнуться» на кого-то, кто мог бы сделать этот вечер незабываемым.

Мы сели в машину и двинулись в сторону трассы. Джон сидит рядом в идеально выглаженном костюме, и читает что-то в планшете. Я смотрю в окно на проплывающие яхты и накручиваю прядь волос на палец.

Я: (как можно беззаботнее) Пап, а ты надолго сегодня?

Джон: (не отрываясь от экрана) На весь день. После гонки — ужин со спонсорами и представителями FIA. Ты со мной.

Внутри что-то окончательно обрывается. Зашибись. Весь день коту под хвост.

Я: (с той же улыбкой, не подавая вида) Замечательно! Я люблю ужины с FIA. Такие... интересные люди.

Джон наконец поднимает взгляд и смотрит на меня с лёгким прищуром.

Джон: Ты в последнее время слишком часто говоришь «замечательно» и «я так рада». Это выглядит подозрительно.
Я: Папа, я просто в хорошем настроении. Солнце, гонка, ты рядом. Что может быть лучше?

Он молчит секунду, потом возвращается к планшету.

Джон: Вот именно. Что может быть лучше.

В его голосе мне слышится что-то ещё. То ли предупреждение. То ли обещание следить за мной. А возможно, мне просто кажется.

Maybach въезжает на парковку. Я выхожу, поправляя шляпу, и тут же чувствую на себе десятки взглядов — пилотов, инженеров, журналистов, гостей. Но главное — я чувствую присутствие и пристальное внимание отца ко всем моим действиям и взглядам. Он ведёт меня, как драгоценный трофей, улыбаясь знакомым и кивая партнёрам.

Я улыбаюсь в ответ каждому. Играю роль. Я в ней виртуоз.

Паддок в день гонки гудит, как растревоженный улей. Мимо снуют механики в комбинезонах, пилоты в поло команд, журналисты с микрофонами наперевес. Но я ничего этого не замечаю — мой взгляд прикован к широкой спине отца, который уверенно шагает к боксам McLaren.

Новый спонсорский контракт. Конечно. Потому что мало мне сегодняшнего дня, мало пяти дней домашнего ареста, теперь ещё и это. Ужин со спонсорами.

Я плетусь следом, как нашкодивший щенок на коротком поводке, сохраняя на лице вежливую улыбку. Соломенная шляпа спасает от солнца, но не от взглядов — я чувствую, как некоторые провожают меня глазами.

Ландо стоит у входа в бокс McLaren, болтая с кем-то из инженеров, и когда я прохожу мимо, ваши взгляды встречаются.

Ландо: (не удержавшись, хитро улыбается, приподнимает бровь) Мисс Грей. Какая честь.

Я киваю ему с максимально нейтральным выражением лица — ни намёка на ту ночь, ни намёка на танцы. Просто «здравствуйте, мистер Норрис». Ландо понимающе кивает, и его улыбка становится чуть шире.

Отец не оборачивается. Он уже входит в бокс, где его встречают Зак Браун и Андреа Стелла. Я остаюсь снаружи — наконец-то одна, хоть и под прицелом охраны, стоящей в отдалении.

Я яростно начинаю писать Кэт.

Я: Китти, Господи, помоги! Ты бы знала, как я хочу напиться, а не сидеть с этими снобами!

Через десять секунд — ответ.

Катарина: Видела вас с папой. Ты выглядишь как ангел, который потерял крылья. Держись. И кстати. Кими тоже здесь. И он смотрит в вашу сторону уже минут пять. Твой отец у McLaren, а Кими почему-то не в боксе Mercedes. Странно, правда?

Я поднимаю глаза и машинально поворачиваю голову туда, где оранжевые отсеки McLaren соседствуют с чёрными Mercedes.

Он стоит у стены, в командной поло, с бутылкой воды в руке, и разговаривает с кем-то из инженеров. Но его взгляд... его взгляд направлен точно в мою сторону.

Пять дней. Мы не виделись пять дней.

Я опускаю глаза обратно в телефон.

Я: Китти, я в аду. Напоминаю. В аду.

Катарина: Ад в солнечном Монако с бесплатным шампанским. Сочувствую. Кстати, если ты хочешь напиться — через полчаса гонка. После неё все пьют. Просто делай вид, что поддерживаешь команду. Папа не заметит.

Я прячу телефон в клатч и снова поднимаешь глаза. Кими уже нет на том месте. Исчез.

— Ну отлично, — думаю я. — Теперь он ещё и призрак.

Из бокса доносится голос отца — он смеётся над чем-то, что сказал Зак. Я делаю глубокий вдох.

Я: (про себя) Ещё один ужин со спонсорами. Один ужин. А потом я выпью весь домашний бар. Честное слово.

Я захожу вслед за отцом и аккуратно опускаюсь на кожаное кресло в кабинете McLaren, скрещивая лодыжки и кладя клатч на колени. Отец стоит у окна с видом на паддок, обсуждая с Заком Брауном условия спонсорства — цифры, эксклюзивность, брендирование. Я ничего не слушаю. Мое лицо — идеальная маска внимания и вежливого интереса. Уголки губ слегка приподняты, голова чуть наклонена. Примерная дочь. Наследница. Проект "Безопасное поведение" выполняется на сто процентов.
Через сорок минут переговоров — что показалось мне вечностью — Джон наконец кивает, пожимает руку Заку, и мы выходим из кабинета. Солнце бьёт в глаза, и я на секунду щурюсь, натягивая шляпу ниже.

Отец идёт чуть впереди, диктуя что-то в телефон. Я делаю шаг следом и поднимаю взгляд.

Они стоят у входа — двое в папайе. Ландо — растрёпанный, как всегда, что-то жуёт, глядя по сторонам. Оскар — рядом, в идеально застёгнутой поло, сдержанный, почти серьёзный.

Я прохожу мимо. Каблуки мягко стучат по покрытию паддока. Ветер колышет подол платья. Я поднимаю глаза ровно настолько, чтобы встретиться с каждым взглядом. Ни тени той девушки, которая неделю назад сидела с Кэт и стреляла глазками в их сторону.

Я: (спокойно, почти безучастно, как на светском приёме с незнакомцами) Удачи, мистер Пиастри и мистер Норрис.

Голос — ровный, как асфальт на трассе. Ни намёка на флирт. Ни интереса. Просто вежливость дочери нефтяного магната, проходящей мимо пилотов.

Ландо поперхнулся тем, что жевал, и закашлялся. Оскар слегка кивнул в ответ — коротко, формально, но его взгляд скользнул по моему лицу чуть дольше, чем нужно для простого "удачи".

Я не оборачиваюсь. Продолжаю идти за отцом, чувствуя спиной взгляд, который, возможно, пытается разгадать эту новую, незнакомую Алекс.
Я вообще никуда не смотрю, кроме как на широкую спину Джона Грея. На всякий случай .

Телефон вибрирует в клатче через минуту.

Катарина: Ты что, загипнотизировала Оскара? Он смотрит тебе вслед до сих пор. Алекс. Ты холоднее, чем лед в Антарктиде. Что случилось?

Я читаю, не сбавляя шага.

Я: Я — примерная дочь. У меня нет чувств. Только обязательства и шляпа.
Катарина: Боже. Верни мою подругу. Она была веселее.
Я: С радостью. Перевоплощение случится сразу, как папочка укатит в Лондон. А пока ждём.

Я прячу телефон обратно в клатч, краем глаза замечаю, как отец оборачивается — проверить, на месте ли я. Джон Грей не говорит ни слова, но его взгляд красноречивее любой фразы: «Я всё вижу, Алекс. Даже когда ты думаешь, что нет».

Я улыбаюсь ему — светло, по-детски, ни малейшего намёка на бунт. Он кивает и снова отворачивается, продолжая свой разговор по телефону. Кто-то из партнёров. Кто-то из Лондона. Ты ловишь обрывки фраз: «...да, во вторник буду... подпишем...»

Мое сердце пропускает удар, но лицо остаётся невозмутимым. Никакой радости. Никакого предвкушения. Я просто иду рядом, поправляя шляпу, и смотря на окружающих безразличным взглядом человека, которому платят за присутствие.

Телефон снова оживает. Я краем глаза читаю сообщение, пока отец занят.

Катарина: Лондон?! На сколько дней???

Я печатаю одной рукой, не глядя.

Я: улетает во вторник. Сказал «подпишем». Пакет документов три сантиметра толщиной. Значит, на пару дней минимум.

Катарина: АЛЕКС. Это значит, что до пятницы мы свободны.

Я: Китти, и мы свободны с той секунды, как его самолёт поднимется в воздух.

Я отправляешь сообщение и чувствую, как внутри поднимается что-то тёплое — не то предвкушение, не то радость, не то просто усталость от этой роли, которая вот-вот сменится на настоящую тебя.

— Только дождись, — думаю я, глядя на отца, который жестом подзывает ассистента. — Всего несколько дней. А потом...

Потом — шампанское. Танцы. Ночные улицы Монако.

— Это будут лучшие три дня за последние две недели, — я мысленно усмехаюсь про себя.

Но вслух я произношу только:

Я: Пап, ты обещал показать мне тот кубок в боксах Red Bull. Мы идём?

Джон кивает, убирая телефон, и берёт меня под руку. Я иду рядом — идеальная дочь с идеальной улыбкой.

А внутри уже танцует та самая Алекс, которую я так старательно прячу от отца.